Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Удивительное рядом...

Цель моего незамысловатого проекта - собрать воедино информацию о  родном городе, его истории, природе и людях. Собрать по принципу: удивительное рядом. Постараюсь сделать свой журнал понятным и интересным любому, кто забредёт на его страницы... В моём распоряжении просторы интернета, архивы, воспоминания старожилов и простое человеческое любопытство. Читать лучше по темам, нажимая на нижеследующие картинки, но можно и всё подряд.  Итак, поехали...


                                                                                                                            

Немного истории...







Дамский велосипед фирмы «Пенза»...

Курьезных случаев в истории Калласте было не счесть. К сожалению, многие из них приключились, когда уроженцы нашего города находились, что называется, во хмелю...
«23 июля 1955 года я, Елинкин Иван Никифорович, находился в Калластеском районе в д. Колькья. В этой деревне проживают мои родители. В этот же самый день к вечеру, примерно в 16.00, я встретился с моим приятелем -  Ловягиным Григорием Ивановичем, который проживает в этой же самой деревне. Я и мой приятель решили выпить и с этой целью направились в магазин. В магазине мы встретили моего знакомого Бочарова Аристарха, который тоже проживает в Кольках. Я купил водки, также водки купил Бочаров Аристарх. Водку решили выпить все вместе. Бочаров Аристарх пригласил меня и моего приятеля Ловягина Григория к сестре, которая проживает недалеко от магазина. Придя к сестре - Бочаровой Клавдии, мы втроем помогли ей разгрузить машину с дровами, а после работы начали выпивать. Когда у нас водка подходила к концу, мы решили достать еще водки. Я попросил у Бочарова Аристарха велосипед с той целью, чтобы поехать за водкой. Бочаров Аристарх разрешил мне поехать. В этой деревне в магазине, где я раньше брал водку, водки не оказалось. Я решил поехать в деревню Варнья, но и там не достал водки, так как уже было поздно и магазин был закрыт. Тогда я решил поехать в ещё одну деревню, называется она поселком Кооса. В этом поселке я из магазина купил маленькую бутылочку водки и один её выпил. Я очень сильно опьянел, так как раньше уже выпил достаточно много водки. Будучи в опьяненном состоянии, я не мог ехать обратно и поэтому зашел за магазин и сел на траву. Время было уже позднее, но я, будучи пьяным, все же вспомнил, что мне нужно возвращаться в город Тарту в училище, так как я учусь там в школе № 3 по механизации сельского хозяйства. Передо мной возник вопрос, куда же девать велосипед? Он же был чужой, а не мой личный. Будучи пьяным, я не мог никак найти ответа на этот вопрос. В этот момент ко мне подошел неизвестный мне гражданин. Он также сел рядом со мной на траву и стал расспрашивать меня о том, кто я и куда еду. Я рассказал, что мне нужно ехать в город Тарту, но куда девать велосипед, я не знаю. Но тут же этот вопрос быстро разрешился. Я сказал, что велосипед этот мой личный и что я его продам. Незнакомец согласился его купить. Я продал велосипед, за что получил 200 рублей денег. Получив таким образом деньги, я сел на попутную машину и уехал в город Тарту. После этого прошло четыре дня, и я написал Бочарову Аристарху письмо о том, что его велосипед находится в поселке Кооса, но было уже поздно. Бочаров Аристарх заявил в органы милиции о том, что я с его велосипедом не вернулся. Началось предварительное следствие. Я рассказал на предварительном следствии все то, что написал здесь. Таково содержание моего дела. 6 сентября 1955 года я предстал перед советским судом как вор личной собственности граждан. Судил меня Народный суд 1-го участка Калластеского района. Этот Народный Суд приговорил меня к двум годам лишения свободы по ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об усилении охраны личной собственности граждан». Меня судил суд как вора, но я не вор. То, что я не вор, подтверждается нижеследующими фактами.
Я не был согласен с приговором Народного суда 1-го участка Калластеского района и написал кассационную жалобу в Верховный Суд ЭССР. Верховный Суд ЭССР 3 октября 1955 года разобрал мою кассационную жалобу и нашел, что велосипед я не украл, а присвоил. В связи с этим Верховный Суд вынес приговор уже не по указу Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об усилении охраны личной собственности граждан», а по ст. 168 УК РСФСР, как за присвоение чужого имущества, приговорив меня к двум годам лишения свободы в ИТЛ. Верховный Суд ЭССР совершенно правильно, со всей строгостью советской законности, вынес мне приговор. Я полностью признаю себя виновным. Я, действительно, присвоил чужой велосипед и поступил неправильно, продав велосипед незнакомцу за 200 рублей. Но сделал я это, будучи в опьяненном состоянии и впервые в своей жизни. Но этим я не хочу сказать, что я не должен нести ответственности, ибо ясно, что пьяный отвечает за свои действия и не освобождается от наказания. Благодаря тому, что я все честно рассказал на предварительном следствии, органы милиции приняли меры и велосипед был найден и возвращен Бочарову Аристарху. В том, что я виновен в присвоении чужого имущества, нет никакого сомнения. Однако, сделал я это впервые и был очень пьян, а поэтому прошу Президиум Верховного Совета ЭССР помиловать меня. Прошу я о помилования потому, что
Во-первых, велосипед, как это установлено теперь Верховным Судом ЭССР, я не воровал, а взял его с разрешения и согласия Бочарова Аристарха. Бочаров Аристарх сам заявил на суде, что он разрешил мне взять велосипед. Это же подтвердил и свидетель Ловягин Григорий.
Во-вторых, тот факт, что я присвоил чужой велосипед и продал его за 200 рублей, действительно, имел место, но сделал я это впервые в своей жизни и был в очень опьяненном состоянии. На другой день я даже не помнил, кому продал велосипед и каким образом.
В-третьих, я женат и имею двух маленьких детей: одному 4 года, а другому 3 года. Дети сейчас находятся в городе Таллинне, так как моя жена проживает там. Оставить двух маленьких детей на иждивение одной жены будет очень трудно. Ибо жена, хотя она и работает, но заработок её маленький. В данный момент у меня очень тяжелое материальное положение.
В-четвертых, я учащийся школы механизации сельского хозяйства. Мне осталось учиться всего 4 месяца. Я пришел в училище с той целью, чтобы получить специальность тракториста-машиниста широкого профиля, а потом поехать добровольцем на освоение целинных и залежных земель, чтобы быстрее помочь поднять эти земли.
Вот основные причины, которые прошу Президиум Верховного Совета ЭССР принять во внимание и помиловать меня. Кто же я такой, что прошу о помиловании?
Родился я 5 августа 1927 года. Мой отец – Никифор Андреевич Елинкин и мать – Наталья Ивановна, родом из Калласте, но позже переехали в д. Колькья.

Мои родители крестьяне бедняки. В данный момент они являются членами сельхозартели «Восход» Калластеского района. В период немецкой оккупации ЭССР я находился в тюрьме, как политический заключенный, а родители мои и брат содержались в концлагере города Тарту. Сейчас я учащийся училища по механизации сельского хозяйства в г. Тарту.  Я желаю закончить училище, а потом добровольно поехать на освоение целинных и залежных земель. Хочу быть активным участником всенародного дела по подъему целины и с этой целью отдам все свои знания, полученные в училище. Прошу Президиум Верховного Совета ЭССР не отказать в моей просьбе".

„… дело по обвинению Елинкина Ивана Никифоровича 1927 года рождения, уроженца ЭССР Калластеского района, сельсовет Пейпсияяре, учащегося ремесленного училища механизации сельского хозяйства в г. Тарту, русского, обр. 8 классов, гражданина СССР, не судимого, кандидата в члены КПСС, военнообязанного, семейного, имеющего двух несовершеннолетних детей, проживающего в городе Тарту по улице Ленинградская 2, в преступлении, предусмотренном ст. 1 ч.2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об усилении охраны личной собственности граждан». Рассмотрев материалы предварительного следствия, допросив подсудимого и свидетелей, заслушав доводы обвинения и защиты, суд установил:
Елинкин И.Н. 23 июля 1955 года в д. Колькья Калластеского района совместно с Бочаровым Аристархом и Ловягиным Григорием распивали спиртные напитки у сестры Бочарова – Клавдии. В период распития спиртных напитков, Елинкин, под предлогом выйти в уборную, вышел во двор, где взял дамский велосипед фирмы «Пенза», принадлежащий Бочарову Аристарху, на котором уехал в поселок Кооса, где продал велосипед гражданину Тяпси Эдуарду за 200 рублей, заявив при этом, что велосипед его собственный. Елинкин признал себя виновным в том, что он взял велосипед, однако пояснил, что взял его с согласия Бочарова, чтобы съездить за водкой, так как водка кончилась. Поскольку денег ни у кого не было, то Бочаров, якобы, разрешил ему при надобности заложить велосипед, чтобы привести водки. Но дойдя до магазина, он выпил ещё водки, после чего продал велосипед и уехал в Тарту. Однако доводы подсудимого суд счел несостоятельными. Свидетель Бочаров в судебном заседании подтвердил, что ему рассказала сестра, будто Елинкин вышел во двор под предлогом пойти в уборную. Сам же он не знает, куда Елинкин ушел. О том, чтобы Елинкин просил у него велосипед съездить за водкой, он не помнит, хотя может быть и разрешил бы. Но в то же время Бочаров говорит, что водка у них еще была, также у него были деньги, поэтому велосипед он ни в коем случае не разрешил бы заложить. Да и разговора о залоге не было.
Свидетель Ловягин показал, что он слышал разговор о велосипеде между подсудимым и Бочаровым, но не знает, разрешил ли Бочаров взять ему велосипед. Также никто из них не видел и не знает, когда и как ушел Елинкин. Лишь когда он долго не возвращался, Бочаров и Ловягин вышли на улицу и обнаружили, что велосипеда нет. У них сразу возникло подозрение, что его увел Елинкин. Обстоятельство, что велосипед Елинкин взял с согласия Бочарова опровергается также заявлением Бочарова, поданным им в органы милиции по случаю пропажи велосипеда. Виновность Елинкина в инкриминируемом ему преступлении подтверждается также обстоятельствами продажи велосипеда. Так он, как явствует из показаний свидетеля Эдуарда Тяпси и Михаила Тосмина, заявил им, что велосипед его собственный и что купил его отец из Ленинграда два года тому назад за 300 рублей и что он его продает потому, что у него их два и деньги ему нужны, так как едет с похорон отца. При этом скрыл свое настоящее имя и назвался Ермаковым Иваном Павловичем.
Кроме того, вина Елинкина подтверждается противоречивостью его собственных показаний в период предварительного и судебного следствия. В частности, эпизодом с залогом велосипеда, а также тем обстоятельством, что он не сообщил по своей инициативе Бочарову о том, что взял велосипед и лишь когда дело было передано в следственные органы, написал письмо Бочарову. Таким образом, виновность подсудимого Елинкина  в совершенном преступлении, предусмотренным ст.1 части 1 Указа от 4 июня 1947 года «Об усилении охраны личной собственности граждан» полностью подтверждается частичным признанием его самого, показаниями свидетелей Бочарова, Ловягина, Тяпси, Тосмина и другими материалами дела. Однако, учитывая, что преступление Елинкин совершил впервые, незначительность нанесенного ущерба, а также, что на его иждивении находятся двое несовершеннолетних детей, суд находит возможным назначить ему наказание ниже нижнего предела, применив ст. 51 УК РСФСР. На основании изложенного и руководствуясь ст. 319, 320 УПК РСФСР  суд приговорил:

От автора:
В поисках водки Иван Елинкин, исколесив на чужом велосипеде всю округу, в конце концов благополучно добрался до винного магазина, расположенного в 15 километрах от места, где компания весело коротала время. Тот факт, что подвыпивший Бочаров разрешил своему приятелю воспользоваться личным транспортным средством, сомнений не вызывает. Даже если у собутыльников и оставалась водка, она, по любому, рано или поздно закончилась бы. А душа требовала продолжения банкета…
Однако, по прибытии в Кооса, с нашим героем приключилась оказия. Вместо того, чтобы вернуться с непочатой бутылкой к заждавшимся товарищам, Иван Никифорович решил оприходовать горячительный напиток в одиночку, что называется, не отходя от кассы. Видимо посчитал, что на троих тут делить нечего. Насколько сильным было опьянение молодого человека, судить не берусь. Но вряд ли он пребывал в таком беспамятстве, как живописует на суде и в прошении о помиловании. Ведь сумел же Елинкин убедить случайного собеседника в лице Эдуарда Тяпси, что возвращается домой с похорон отца!!! И даже дополнил печальный рассказ красочной историей про два велосипеда, один из которых, якобы, был куплен покойным родителем в Ленинграде за 300 рублей. Не говоря уже о том, что с ходу придумал себе новое звучное имя: Ермаков Иван Павлович. Видимо, на всякий случай...

Подобное красноречие и расчетливость никак не вяжутся с полубессознательным состоянием, каковое приписывает себе герой этой истории в тот злополучный июльский вечер. Думается, Елинкин намеренно сгущает краски, чтобы добиться снисхождения суда. Не вызывает сомнений, что он отдавал себе отчет в том, что происходит, а его решение избавиться от чужого велосипеда в свою пользу, было, хоть и спонтанным, но вполне осознанным... Денег нет, водка выпита, крутить педали в сторону Колькья влом. Да и что там делать с пустыми руками?
Сомневаюсь, что Эдуард Тятси расстался бы со своими кровными, закрадись в его душе хоть малейшее подозрение  относительно происхождения злополучного транспортного средства. Но опасений, судя по всему, не возникло.…
Странно, что Иван Никифорович, будучи, по его словам, "сильно опьяненным", не решился оседлать двухколесное средство передвижения и вернуться в Колькья, но при этом вполне себе бодренько поймал попутку и уехал в Тарту.


Суд не случайно акцептировал тот факт, что подсудимый лишь на 4-й день соизволил напомнить владельцу велосипеда о произошедшем. Аккурат после того, как Аристарх Бочаров обратился в милицию. Неужели Иван Никифорович рассчитывал, что пропажа останется незамеченной? Или надеялся, что деревенский приятель все поймет и простит?
Статья № 1 печально известного Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года, по которой проходил подсудимый, гласила:
«Кража, то есть тайное или открытое похищение личного имущества граждан, карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до шести лет».
Но Елинкину повезло. К 1955 году сталинская эпоха закончилась и в стране появились первые признаки «оттепели». Советское правосудие стало менее политизированным и более милосердным. С учетом всех смягчающих вину обстоятельств Калластеский районный суд посчитал возможным применить к обвиняемому статью 51 УК РСФСР.
«В том случае, когда по исключительным обстоятельствам дела суд приходит к убеждению о необходимости определить меру социальной защиты ниже низшего предела, указанного в соответствующей данному преступлению статье настоящего Кодекса, или перейти к другой, менее тяжелой мере социальной защиты, в этой статье не обозначенной, он может допустить такое отступление, но не иначе, однако, как точно изложив в приговоре мотивы, вызвавшие это отступление».
Но даже два года за колючей проволокой, при всей их привлекательности по сравнению с пятилетним заключением, Ивану Елинкину показались чрезмерными. Он пишет обстоятельное прошение о помиловании и … добивается успеха. Указом Президиума Верховного Совета ЭССР от 22 декабря 1955 года реальное заключение было заменено на условный срок.

Начальник исправительно-трудового лагеря "П" на станции Ерцево Архангельской области уведомил Президиум Верховного Совета ЭССР, что в соответствии с постановлением о помиловании, Иван Елинкин 3 января 1956 года освобожден из-под стражи...
Помимо, пусть и кратковременного, лишения свободы, герой этой истории понес еще одно наказание. По советским меркам, весьма существенное. 8 июля 1955 года, за две недели до вышеописанного криминального эпизода, первичная парторганизация училища механизации рассмотрела личное дело новоиспеченного воспитанника. В ходе разбирательства всплыли весьма колоритные факты его прежней биографии. Выяснилось, что Иван Никифорович скрыл от руководства учебного заведения свое пребывание в рядах КПСС. И не только это...








После откровенного  и нелицеприятного для Елинкина обмена мнениями, старшие товарищи все же решили дать ему шанс. Несмотря на "строгий выговор с занесением", кандидат в члены КПСС сохранял свой статус. Нужно было лишь ликвидировать задолженность по членским взносам. Но тут грянула велосипедная история...




Заведенное на вчерашнего коммуниста уголовное дело вынудило Тартуский Горком КПЭ отменить решение первичной парторганизации и окончательно исключить Ивана Никифоровича Елинкина из рядов КПСС.
Как сложилась дальнейшая судьба героя этой истории, мне пока неведомо...

В вышеописанном курьезном происшествии переплелись многие значимые события советской эпохи середины 1950-х годов.
1. Указы президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан» ужесточали наказание за хозяйственные преступления. После войны в разоренной и обескровленной стране власть начала охоту на людей, необходимых для пополнения дармовой рабочей армии. Лишение граждан личной свободы превратилось в важнейший инструмент экономической политики государства, а Гулаг стал крупнейшим хозяйственным субъектом Советского Союза. Пик «посадок» по Указу от 4.06.47 пришелся на 1948/49 годы. После смерти Сталина эта зловещая статья уже не применялась с прежним рвением...
2. После массовой депортации хуторян 25 марта 1949 года началась тотальная зачистка Эстонии, Латвии и Литвы от всего, что напоминало о временах независимости, вплоть до ликвидации старых административных единиц. Вместо уездов появились районы, причем границы последних перекроили до неузнаваемости. Так, в 1951 году на карте Эстонии появился Калластеский район, центр которого располагался в нашем городе. Помимо памятника Ленину, новой школы и асфальтированных улиц новый райцентр «разжился» и собственным судом. Именно он рассматривал вышеописанное курьезное дело.

Границы Калластеского района (1951 - 1959)
3. Иван Елинкин не раз и не два упоминает о своем желании отправиться на «освоение целинных и залежных земель». Я не случайно поместил последнюю фразу в кавычки. Это было популярное клише, разлетевшееся по всей стране в 1954 году после знаменитого постановления февральско-мартовского пленума ЦК КПСС «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель». Планировалось распахать в Казахстане, Сибири, Поволжье и на Урале не менее 43 млн. га не тронутых ранее угодий. В течение только 1954 - 1955 гг. свыше 350 тысяч молодых людей со всего Союза отправились по комсомольским путевкам в целинные районы… Это был, как сказали бы сейчас, модный тренд середины 1950-х. В какой степени Иван Никифорович, действительно, мечтал пополнить ряды покорителей целины, судить не берусь. Вполне может статься, что им двигало лишь желание добавить пафоса в прошение о помиловании, чтобы разжалобить членов Верховного Суда ЭССР. Нельзя забывать, что 28-летний парень на тот момент уже был обременен семьей. Правда, жена с малолетними детьми проживала в Таллинне, а муж квартировал в Тарту, но кого этим удивишь в наши дни...
Согласилась бы супруга последовать за благоверным, решившим кардинально поменять место жительстьва и работы? Или их отношения зашли в тупик и выбор Ивана Никифоровича от мнения спутницы жизни уже не зависел? Кто теперь знает…

4. Именно такие велосипеды выпускал в середине 1950-х знаменитый Пензенский "ЗиФ" (завод имени Фрунзе). Говорят они отличались небывалой, по советским меркам, надежностью. Хотя и уступали в эстетике изделиям из Харькова и Минска. Предприятие просуществовало сто лет (1915 - 2016), но, к сожалению, не смогло пережить глобализацию...




5. В однопартийном государстве, каковым являлся Советский Союз, исключение из рядов КПСС автоматически ставило крест на карьерном росте. В сталинские времена подобное взыскание, как правило, сопровождалось лишением свободы, а то и самой жизни. К середине 1950-х атмосфера в стране смягчилась и партийные наказания уже не были столь суровы. Согласно девятой статье первого раздела Устава КПСС
«за невыполнение уставных обязанностей и другие проступки член или кандидат в члены партии привлекается к ответственности и на него могут быть наложены взыскания: постановка на вид, выговор (строгий выговор), выговор (строгий выговор) с занесением в учетную карточку. Высшей мерой партийного наказания является исключение из партии»



Такая вот история...




На главную                            Немного истории (продолжение)

Немного истории...







Из серии "Дела старообрядческие"
Как Суворов с причудскими староверами боролся...
Операция "Рождественская ночь"


19 декабря 1849 года
Светлейший князь, Милостивый Государь!
Носовской священник Верхоустинский донес мне, что 13 минувшего ноября утром, он, вместе с одним чухонцем, застал в деревне Красные Горы, в доме нового расколоучителя Ивана Иванова, молитвенное собрание раскольников и видел там до 15 больших богослужебных книг, принадлежащих запечатанной красногорской моленне (как о том сказали ему расколоучитель и бывшие там другие раскольники), а также кадильницу с горящими углями и до 15 икон, поставленных на полках по обычаю раскольнических молильных домов. К этому священник Верхоустинский присовокупил, что помянутый расколоучитель Иванов с простотою признался ему, что на должность расколоучителя поставил его воронейский расколоучитель Иван Никитин, о котором я сообщал Вашей Светлости ранее.
Вполне удостовериться в существовании в д. Красные Горы у наставника Иванова новоустроенной моленной, весьма удобно было бы в ночь на Рождество Христово, когда раскольники, по всей вероятности, будут отправлять своё богослужение. Сообщая это Вашей Светлости, покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь, почтить меня уведомлением, не благоугодно ли Вам будет сделать в означенное священником время секретное удостоверение о прописанном обстоятельстве чрез довереннейшее лицо.
Вышей Светлости покорнейший слуга, Платон Епископ Рижский


От автора:
Глава православной церкви Остзейского края, рижский епископ Платон, собственноручно планирует операцию по "изобличению" красногорских "раскольников, которые, согласно доносу носовсого священника Верхоустинского, превратили дом наставника в моленную. Последняя, как уже догадался читатель, приказом властей ранее была запечатана. Часть вещей из закрытой церкви местные жители втихоря перенесли в дом вероучителя, где, по всей видимости, время от времени и собирались для проведения богослужений. У меня сложилось впечатление, что Николай Первый испытывал стойкую неприязнь к двум категориям своих подданных: старообрядцам и евреям. И первых и вторых в годы его правления  всеми силами старались обратить в православие. Но эта политика потерпела фиаско. В знак протеста евреи уходили в революцию, а староверы еще больше замыкались в себе.


21 декабря 1849 года



"По соглашению с Преосвященным Платоном, епископом Рижским, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство, с соблюдением совершенной тайны, командировать в д. Красные Горы, ко дню праздника Рождества Христова, то есть к 25 числу декабря месяца, самого благонадежного чиновника из местного Орднунгсгерихта, или иного по Вашему усмотрению, и приказать этому чиновнику с прибытием в Красные Горы к ночи на Рождество Христово, удостовериться:
1. Точно ли в доме раскольника Ивана Иванова, именующегося  наставником, собираются раскольники для богослужения?
2. Действительно ли там учреждена раскольническая моленная, например, имеется нарочитое количество богослужебных книг, икон, кадильниц и других предметов, свидетельствующих об учреждении моленной?
3. Если это подтвердится, то избу, в которой отправляются раскольнические богослужения, со всеми вещами, книгами, иконами и прочим, в ней неходящимся, запечатать, а раскольника Иванова, обратившего дом свой в моленную, арестовать и отправить в Дерптский Орднунгсгерихт".


От автора:
Оперативно, не правда ли...
19 декабря епископ Платон ввел Суворова в курс дела, а уже через день Александр Аркадьевич дал отмашку Гражданскому губернатору приступить к секретной операции по изобличению красногорских "сектантов". Ни телеграфа, ни радиосвязи в те времена еще не было. Депеши передавались из рук в руки. Конечно, лифляндские власти, включая епископа Платона, базировались в Риге, где несложно было отрядить курьера с одной улицы на другую. Но Дерптский Орднунгсгерихт располагался в 250 км. от губернской столицы, не считая 50 километров до Красных Гор. И все это нужно было провернуть к ночи 25 декабря, когда старообрядцы, как и все христиане, будут праздновать Рождество Христово.
Бюрократическая машина завертелась...
31 декабря 1849 года
"Во исполнение секретного предписания от 21 декабря прошедшего 1849 года за № 22 честь имею довести, на основании донесения Дерптского Орднунгсгерихта, до сведения Вашей Светлости, что чиновник помянутого Орднунгсгерихта Мейнерт, прибывший ночью на Рождество Христово в половине первого в д. Красные горы, отправился прямо в дом так называемого наставника Ивана Иванова. Заметив еще с улицы, что в доме этом находится несколько людей, отправляющих богослужения, Мейнерт стучал у двери, запертой изнутри, и требовал впуска. Несколько минут спустя отперта была дверь и Мейнерт застал в доме Ивана Иванова, так называемую его хозяйку Акулину Мартыновну и троих обитателей деревни: Романа Клементьева, Григория Никифорова и Василия Сахарова. На столе лежали книги, из которых одна была раскрыта. На стене висели 10 икон и три креста из желтой меди, а на скамье под иконами лежали несколько книг, кроме того тут находились кадильница, кружка с ладаном, 4 большие восковые свечи и 10 маленьких свечей, из которых одна большая и одна маленькая горели перед иконами, одна молитвенная подушка, две, так называемые, лестовки, 2 шелковых платка, вышитые золотом, и 2 шелковых платка, обшитые галунами.
Так как все указывало на то, что дом Иванова служил раскольнической моленной, то чиновник Мейнерт тотчас же арестовал Иванова и произвел осмотр его дома. Затем опечатал упомянутые книги, кресты и иконы, а также и сам дом, поручив при этом сыну сотника Сидора Дементьева, как заступающего на место отца, наблюдать за тем, чтобы ничего не пропало из предметов, означенных в приложенной описи, составленной Мейнертом. Между тем несколько жителей деревни собрались у двери, но заметив чиновника, вскоре удалились. Самого Ивана Иванова Мейнерт отправил в Дерптский Орднунгсгерихт, где производится теперь над ним следствие.
Донося об этом Вашей Светлости, честь имею присовокупить еще, что, так как предложение Ваше получено мною только 25-го декабря в 10 часов утра, а уже ночью 25-го числа командированный Орднунгсгерихтом чиновник должен был прибыть в д. Красные Горы, то я нашел необходимым отправить предписание в Дерптский Орднунгсгерихт с эстафетою, для того, чтобы оно не опоздало. По распоряжению моему Казенная полата на уплату эстафеты положила 20 рублей 44 копейки серебром, следующие возврату казне. Вследствие сего возникает вопрос, кто должен оплатить эту сумму и подлежит ли она вообще возврату. По моему мнению вопрос этот следует передать на решение того судебного места, которое произнесет приговор по делу раскольника Ивана Иванова. Честь имею однакож просить благосклонного по сему предмету разрешения Вашей Светлости".


От автора:
Епископ Платон мог быть доволен. Чиновник Мейнерт блестяще исполнил поручение начальства. Вовремя прибыл в деревню, без труда, в кромешной тьме, обнаружил "место преступления", произвел задержание "расколоучителя" и наложил арест на имущество общины.


В списках жителей Калласте за 1855 год значится некто Сидор Дементьевич Соловьев, состоявший на момент вышеописанной истории деревенским сотником. Кто из его сыновей, Леонтий или Сергей, заступил на место отца, мне неведомо. С большой долей вероятности можно предположить, что Соловьевы были православными. Во-первых, фамилия эта для Красных Гор нетипичная, во-вторых, вряд ли на должность "смотрящего" назначили бы старообрядца.


Перечень предметов, изъятых у красногорского наставника Ивана Иванова во время рождественского рейда, за подписью комиссара Мейнерта.

7 января 1850 года
"Господину начальнику Лифляндской губернии.
В следствие отзыва Ващего Превосходительства за № 15 имею честь покорнейше просить:
1. Следственное дело о раскольнике Иване Иванове, на основании Именного Высочайшего указа от 15 апреля 1932 года приказать Дерптскому Орднунгсгерихту кончить без очереди и немедленно доставить мне.
2. Сообщить мне сколь возможно поспешно нижеследующие сведения:
1. Кому и на каком праве принадлежит дом в дер. Красные Горы, где имел жительство и устроил моленную раскольник Иван Иванов?
2. Какой именно этот дом, каменный или деревянный, ветхий или новый, какое заключает в себе жильё и, при уничтожении в нем моленной, может ли быть употреблен на какую-нибудь общественную надобность?
3. Сколько в д. Красные Горы раскольников, православных, лютеран и других лиц христианских исповеданий. В заключении обязываюсь просить покорнейше Вас, милостивый Государь, приказать издержки, употребленные по принятию мер к открытию существования моленной в доме раскольника Ивана Иванова, поставить в известность по следственному делу для возвращения таковой в казну с виновных".


Конфискованное у "раскольников" имущество власти намеревались использовать с максимальной выгодой. Не случайно, Генерал - Губернатор лично интересуется состоянием обращенного в моленную дома. Вдруг сгодится под "какую-нибудь общественную надобность". Старообрядческие иконы, как правило, передавали во вновь образованные православные приходы. Естественно, если они соответствовали необходимым критериям. Аккурат в это время началась компания по обращение в "царскую" веру прибалтийских лютеран. Епископ Платон был идейным вдохновителем этой политики.
Если местные немцы, в массе своей, сторонились православия, то эстонцы и латыши, для которых лютеранство было религией угнетателей, живо интересовались переменой веры. Для них и предназначалась отобранная у причудских староверов церковная утварь...



25 января 1850 года
"В дополнение донесения моего от 4 января за № 15 о раскольнической моленной в д. Красные Горы, честь имею донести, на основании рапорта Дерптского Орднунгсгерихта, что, так называемый, наставник Иван Иванов при допросе показал, что зовут его Иваном Ивановым, что он имеет от роду 58 лет и приписан в Вейзенштейнскому рабочему окладу, но родился в Красных Горах. Около 10 лет тому назад он переехал их Красных Гор в Эстляндию, где каменными работами зарабатывал себе на  пропитание, а 2 года тому назад возвратился опять в д. Красные Горы и по смерти наставника Дмитрия Павлова взял на себя должность наставника. Паспорт свой он отослал чрез Вейзенштейнского рабочего Карла Никитина в г. Вейзенштейн для получения нового. Как наставник он получает ежегодно 30 рублей серебром жалования, и жительство имеет в том же доме, в котором прежде жил наставник Дмитрий Павлов. Дом этот принадлежит родственнице Дмитрия Павлова - Акулине Мартыновой, которая жила у него, Иванова, хозяйкою. Книги, иконы и все остальные вещи, на которые наложено запрещение, принадлежат Акулине Мартыновой, как наследнице Дмитрия Павлова. Никогда, пока он жил в этом доме, в нем не было собраний раскольников. И даже ночью на Рождество Христово не назначено было в нем собрания.  Свечи горели только для назидания его и Акулины, но признаться он должен в том, что свечи были принесены соседями, которые и засветили оные, исключая большой, которую он сам зажег.
Акулина Мартынова, по паспорту Акулина Гривицкая, 36 лет от роду, раскольница, приписанная к г. Дерпту, показала:
Дом, в котором живет Иван Иванов, принадлежал дяде её, помершему наставнику Дмитрию Павлову, к которому она переехала около полугода до смерти его. На смертном одре Павлов подарил ей дом, но с тем, чтобы она дозволяла жить в этом доме приемнику его - Ивану Иванову, который еще во время болезни умершего жил у него. Поэтому Иван Иванов живет в доме её, а она от него получает готовый стол и дрова на отопление дома. Книги, найденные у ней, принадлежат разным жителям деревни, две же из них ей самой. Иконы перешли в её собственность от помершего Дмитрия Павлова, за исключением одной иконы и одного креста, которые достались ей по наследству от матери. Платки, молитвенные подушки и прочие вещи, найденные у неё, принесены из старой моленной и находились в руках помершего дяди. Вещи эти принадлежат обществу. Свечи, горевшие пред иконами, принесены были разными людьми, которых однакож она, показательница, не знает. Собрания в этом доме не было, а из трех людей, которых застали у них, один был родственником Ивана Иванова, другие же лишь принесли свечи.
Сотский Сидор Дементьев еще не допрошен, потому что он уехал куда-то по делам, но, по донесению комиссара Мейнерта, который был отправлен в д. Красные Горы, он, Сидор, как-то узнал, что дом, в котором жили Иван Иванов и Акулина Гривицкая, точно так, как и запечатанная моленна всегда принадлежал всему обществу и с давних времен служил квартирою для наставника. Дом этот лежит рядом с моленною и имеет в длину 6 саженей, шириною 3 сажени, построен без каменного фундамента и содержит одну только комнату, шириною три сажени и столько же длиною, с тремя окнами, из которых каждое имеет в вышину 1,5 локтей и 1 локоть в ширину. Пред комнатою находится передняя, которая отделена перегородкою от кладовой. Бревна, лежащие на земле, частью сгнили, кровля крыта соломою и находится в худом состоянии. Кроме того, Дерптский Орднунгсгерихт доносит, что в запетанной две недели тому назад моленной снята была печать, так что надобно теперь было снова её запечатать. Впрочем, сама моленна заперта была на замок.
Так как сотский теперь не находится в Красных Горах, по случаю отъезда его, то Орднунгсгерихт велел перевести в Дерпт все вещи, найденные в доме Ивана Иванова, и за сим снова запечатать дом этот. Следует добавить, что сын сотского Сидора Дементьева передал комиссару Мейнерту, отправленному в Красные Горы за помянутыми вещами, билет, выданный Вейзенштейнским податным управлением 28 декабря 1849 года за № 132 на один год приписанному к Вейзенштейнскому мещанскому окладу под № 78 Ивану Иванову.
Гражданский Губернатор..."


Жилище наставника являло собой настолько жалкое зрелище, что вряд ли кого заинтересовало. Мои односельчане изо всех сил старались отвести беду, утверждая, что никаких коллективных молений в доме Иванова не было. Увы, им никто не поверил...




В 1855 году 44-летняя Акулина Гривицкая по прежнему проживала в Красных Горах. 20-летний Григорий Павлов  приходился ей то ли племянником, то ли сыном. Следов арестованного в рождественскую ночь 1849 года Ивана Иванова, точнее Ивановича, ваш покорный слуга среди обитателей Калласте обнаружить не смог. Возможны два варианта:
1. Бывшего наставника к 1855 году уже не было в живых.
2. После выдворения из нашей деревни, он обратно уже не вернулся. Точнее, ему не позволили это сделать...


24 февраля 1851 года

"Состоящий ныне в Вейзенштейне под надзором полиции наставник Иван Иванов, будучи допрошенным, показал, что 27 декабря 1847 года утром в 7 часов поставлен был на должность наставника в деревне Красные Горы Воронейским наставником Иваном Никитиным в доме Савелия Прокофьевича Кроманова. Присутствовали при сем: сам Савелий Прокофьевич, брат его Николай Прокофьевич, бывший сотский Сидор Дементьев, Андрей Иванов и Николай Павлов. Лица сии, все раскольники, допрошены были в Орднунгсгерихте, но уверяют, что они ничего о том не знают, будто Иван Иванов благославлен на должность свою в доме Кроманова Иваном Никитиным. Савелий Прокофьевич Кроманов, староста проживающих по берегу Чудского озера и приписанных к Дерпту раскольников, кроме того показал, что в означенный день его, по причине поисков бежавшего рекрута Густава Лейхтмана, вовсе не было дома. И в самом деле, по собранным Орднунгсгерихтом сведениям, оказалось, что Савелий Кроманов 26 декабря 1847 года утром в 11 часов был на мызе Террасфер, находящейся на расстоянии 30 верст от деревни Красные горы, так что, если благославление Ивана Иванова на должность наставника Иваном Никитиным совершено было в присутствии Кроманова, оно, по крайней мере, совершилось ранее 7 часов утра. Николай Прокофьевич Кроманов, брат Савелия, живущий с ним в одном доме, уверяет, что он в 1847 году, как и вообще в каждом году, во время Рождества был в д. Межа, находящейся от Красных Гор на расстоянии 40 верст у Петра Мартимьяновича Антропова, с сестрою коего он живет, и отправившись 25 декабря в д. Межа возвратился только 28 декабря. Показание сие утверждено было раскольником Петром Антроповым.
Раскольник Сидор Дементьев, бывший сотский, показал, что во время Рождества 1847 года Иван Никитин был в д. Красные Горы для совершения погребения умершего тогда наставника Дмитрия Павлова, предшественника Иванова и имел квартиру в том доме, где жил прежде Дмитрий Павлов.
Сам Иван Никитин, допрошенный по требованию Орднунгсгерихта, показал, что он, сколько помнит, вообще не знает Ивана Иванова и что он, по крайней мере, никогда не благославлял его на должность наставника в д. Красные Горы.В то же время Верроский Магистрат сообщил, что Иван Никитин, имеющий 71 год от роду, очевидно сделался уже слабоумным".

От автора:
Это фрагмент из дела, заведенного на воронейского наставника Ивана Никитина (полное имя - Иван Никитич Зайонткин). Одним из обвинений было рукоположение им на должность "расколоучителя" Ивана Иванова в д. Красные Горы, вместо умершего Дмитрия Павлова. Все участники таинства, за исключением новоиспеченного наставника,  дружно отрицали свою причастность к этому значимому событию. Оно и понятно: Савелий Кроманов исполнял обязанности деревенского старосты, Сидор Дементьев (полное имя - Сидор Дементьевич Соловьев) в недавнем прошлом состоял в ранге сотского (помощник полицейского). Проблемы с властями этим влиятельным людям были не нужны. Одно не вызывает сомнений: престарелый Иван Никитич Зайонткин, как наиболее авторитетный вероучитель среди причудских староверов, действительно отпевал усопшего  красногорского наставника и, вне всякого сомнения, посвятил в должность его приемника. А уж кто при этом присутствовал, не суть важно.
Кстати, ранее я предположил, что Сидор Дементьевич Соловьев был православным. Увы, я ошибался...



Упомянутые в тексте братья Савелий и Николай Кромоновы в 1855 году были еще живы-здоровы...

Такая вот история...



На главную                              Немного истории (продолжение)

Немного истории...

Из серии "Дела старообрядческие"

   Как Суворов с причудскими староверами боролся...







Сразу оговорюсь: речь пойдет не об известном со школьной скамьи генералиссимусе, а о его внуке - прибалтийском губернаторе Александре Аркадьевиче Суворове (1804 - 1882). Последний, с легкой руки поэта Федора Тютчева, вошел в историю, как "гуманный внук воинственного деда". Состоя в 1848 - 1861 годах на посту предводителя остзейских губерний, Суворов - младший подвергался упрекам "в излишней снисходительности и даже слабости к немецкому элементу». Получив европейское образование и в совершенстве владея несколькими языками, он с пониманием относился к нуждам и чаяниям  местной элиты. Губернатор не спешил переводить делопроизводство на подведомственной ему территории с немецкого на русский и всячески противился обращению прибалтийских лютеран в православную веру. Одним словом, не горел желанием расстворять Остзейский край в остальной империи.



Однако, на старообрядцев европейский либерализм Суворова не распространялся. С приверженцами дониконианской церкви губернатор не церемонился. Было это следствием его личных убеждений, или князь лишь исполнял Высочайшую волю, судить не берусь.

Симпатизировавший старообрядцам писатель Николай Семенович Лесков (1831 - 1895) в очерке с красноречивым названием «Иродова работа» пишет: "Долгое время русские староверы жили в Лифляндии, пользуясь свободой совести. Не испытывали они притеснений и со стороны губернаторов «иноплеменного происхождения», а вот о светлейшем князе Суворове вспоминают с ужасом, как о биче Божьем. Несомненно, "добрый" князь Александр Аркадьевич за четырнадцать лет своего управления остзейскими губерниями довел здешнее трудолюбивое и честное староверческое население до полного разорения и до деморализации».



К сожалению, нижеследующие зарисовки подтверждают слова Лескова...

Страсти по дому Петра Савельева...

15 октября 1848 года

"Милостивый Государь Лев Алексеевич ( Лев Алексе́евич Перо́вский (1792  — 1856), Министр внутренних дел  Российской империи (1841—52), генерал от инфантерии, прим. автора).
По переписке о присоединении раскольников деревни Черной (Мustvee) Дерптского уезда к единоверию, открыто было, что в селении Кольки (Kolkja) проживает в качестве раскольнического наставника приписанный к податному окладу города Везенберг (Rakvere) Петр Савельев. Вместе с тем дошли сведения, что означенный Петр Савельев есть беглый солдат и что он приписан в 1835 году к податному сословию Везенберга подложно. Вследствие сего я приказал:
1. Означенного Петра Савельева, как раскольника, занимавшегося наставничеством вне постоянного места жительства, выслать в город Везенберг.
2. По доставлении туда подвергнуть его следствию для раскрытия места рождения, лета его, оснований, по коим он приписан к Везенбергу, и род занятий как в Везенберге, так и в прежнем месте жительства. При осмотре его дома в селении Кольки, кроме платья и других вещей, отданных в распоряжение самого Савельева, найдено: (далее перечисляются деньги, церковные книги, иконы, кадило, ладан, колокол и пр. вещи, обнаруженные при обыске, прим. автора).
Имею честь покорнейше просить Вас, милостивый Государь, почтить уведомлением, как поступить с домом раскольника Савельева, который, как по всему видно, служил местом недозволенных сборищ раскольников для отправления обрядов богослужения, равно и с книгами и иконами, изъятыми и хранящимися в ведении Дерптского Орднунгсгерихта (Ordnungsgericht - полицейский уездный суд в остзейских губерниях, прим. автора).



От автора:
1. Единове́рие — направление в старообрядчестве, сторонники которого при сохранении древних богослужебных чинов (двоеперстие, служба по старопечатным книгам и др.) признают иерархическую юрисдикцию Московского Патриархата.
Зарождение единоверия в XVIII веке, с одной стороны, выразилось в желании части сторонников «старой веры» объединиться с Русской православной церковью из-за отсутствия у старообрядцев церковной иерархии, с другой, единоверие возникает в связи с осознанием правительством неэффективности силовых методов «ущемления раскола», провоцирующих старообрядцев на сопротивление. Единоверие с самого начала настороженно воспринималось как со стороны основной массы старообрядцев, которые смотрели на единоверцев как на предателей, так и большинства духовенства государственной церкви, видевших в них «полураскольников» и тайных старообрядцев" (из Википедии).
Стремление властей "разрулить" последствия раскола  методом "пряника" привело к появлению единоверия, своего рода старообрядческого крыла в официальной Церкви. Однако, в среде причудских староверов инициатива Священного Синода поддержки не нашла. К призывам переходить в единоверие мои пращуры отнеслись прохладно, видя в этом "ноу-хау" лишь очередную попытку православных иерархов заманить старообрядцев в лоно государственной церкви.
На вразумление "раскольников" выделялись серьезные деньги...

Единоверческий храм в Муствеэ (1877)






2. Удаление наставников из старообрядческих поселений стало излюбленным приемом властей в борьбе с "расколом" в период николаевского царствования. В качестве предлога для высылки использовался факт проведение "расколоучителем" богослужения в частном доме, что было категорически запрещено законом. Но поскольку официальные молельни были опечатаны, у староверов просто не было иного выхода, кроме как втихаря "совершать требы" в избе того же наставника...
Показательными акциями устрашения губернское начальство надеялось склонить "раскольников" к православию или, на худой конец, к единоверию. Мол, оставшись без пастыря, деморализованные прихожане будут вынуждены обратиться к узаконенному священнику, дабы
"кресить новорожденных, хоронить умерших, совокуплять браки и принимать на покаяние". Однако, в большинстве случаев подобные ожидания не оправдались...



"Господину Рижскому Военному Губернатору и Генерал-Губернатору Лифляндскому, Курляндскому и Эстляндскому о раскольниках деревни Кольки Дерптского уезда.
Ныне Орднунгсгерихт доносит мне, что по объявлении раскольникам д. Кольки, что для них нет никакой нужды в особом наставнике, так как святые обряды по старым книгам может исполнять Черносельский единоверческий священник, они заявили, что не намерены присоединяться к единоверческому вероисповеданию и хотят остаться в расколе, в котором состоят от самого рождения, а потому просят о дозволении обращаться для исполнения обрядов погребения и крещения к находящемуся в соседней деревне Воронья, отстоящей от Колек в пяти верстах, раскольническому наставнику Никитину, как это ими сделано уже в необходимых случаях после ссылки Петра Савельева. Дерптский Орднунгсгерихт испрашивает разрешения по сему вопросу, присовокупляя, что при объявлении раскольниками решительного отказа обращаться когда-либо к единоверческому священнику присутствовал протоиерей Березский и что принадлежащая к частной мызе Алатскиви деревня Кольки находится от деревни Черной в 35 верстах и что только в сей последней деревне имеется единоверческий священник".
За гражданского Губернатора Вице-Губернатор Л. фон Кубе".
(Johann Ludwig Ferdinand von Cube (Леонтий Иванович Кубе) (1788 – 1855), лифляндский вице-губернатор с 1821 по 1852 год, прим. автора)

Дружный отказ колькьяских старообрядцев от услуг черносельского (Муствеэ) единоверческого священника стал для губернских властей очередной оплеухой. После чего авторитетного воронейского наставника Никитина, коему "раскольники" отдали предпочтение, решено было срочно "изъять из обращения".

Рижскому архиепископу Платону (в миру Никола́й Ива́нович Городе́цкий (1803 - 1891) — епископ Русской православной церкви, в 1848 - 1867 годах  возглавлял Рижскую епархию, активно содействовал переходу эстонцев и латышей в православную веру, прим. автора)
"Милостивый Архипастырь
С удалением из деревни Кольки раскольника Петра Савельева, бывшего у Колькских раскольников наставником, сии раскольники стали обращаться по предмету исполнения их обрядов к раскольническому наставнику Ивану Никитину в деревне Воронья, отстоящего от Колек в 5 верстах. По справке оказалось, что Иван Никитин проживает в деревне Воронья с самого рождения. Сообщая о сем Вашему Преосвященству, имею честь покорнейше просить Вас, Милостивый Архипастырь, почтить уведомлением, подлежит ли, по мнению Вашему, раскольник Никитин высылке в г. Верро (Võru), к коему приписан и где уплачивает подати. К сему долгом считаю присовокупить, по удостоверению местного начальства в настоящее время не предвидится надежды, чтобы удаление Никитина из деревни помогло служить к обращению Колькских раскольников в недра Православной церкви, ибо они обнаруживают весьма большое упрямство в своем заблуждении»
Из письма генерал-губернатора А.А. Суворова гражданскому губернатору Эссену (Heinrich Magnus Wilhelm von Essen (1796—1869) — российский государственный деятель, тайный советник, Лифляндский губернатор в 1847 - 1861 годах, прим. автора)
«По открывшимся противозаконным поступкам за раскольником Иваном Никитиным, находящимся в д. Воронья под названием раскольнического наставника, и согласно требованию Преосвященного Платона, епископа Рижского, имею честь покорнейше просить:
1. Поручить кому угодно будет, по усмотрению Вашему, арестовать раскольника Ивана Никитина и отправить его в г. Верро под строгий надзор полиции.
2. Если он арестован будет в своей квартире, то, вместе с взятием его из оной, запечатать таковую со всеми иконами и книгами и другими предметами, в ней находящимися, не дозволяя ничего выносить и перепрятывать или передовать под предлогом того, что находящиеся в квартите вещи принадлежат посторонним лицам".
Спорить с архиепископом Платоном Суворов не решился, хотя и намекал, что удаление Никитина не повысит среди  старообрядцев престиж православия, "ибо они обнаруживают весьма большое упрямство в своем заблуждении».

Под "противозаконными поступками" 75-летнего Ивана Никитина губернатор имел ввиду, как минимум, два обстоятельства:
1. Подозрение на превращение его жилища в место коллективного моления воронейских (и не только) прихожан.
2. Факт посвящения Никитиным в 1840-м году на должность наставника в д. Красные Горы некоего Ивана Иванова (Иванов - это не фамилия, а отчество, то есть Иванов сын, прим. автора). Подобная практика рукоположения "расколоучителей" была в эпоху Николая Первого строжайше запрещена. Расчет, по-видимому, делался на то, что если пресечь "размножение" наставников, у староверов не будет иного выхода, кроме как податься в единоверцы.



Господину рижскому Военному Губернатору и Генерал-Губернатору Люфляндскому, Эстляндскому и Курляндскому



"После высланного из деревни Кольки в г. Везенберг тамошнего жителя раскольника Петра Савельева, остались в означенной деревне найденные при внезапном обыске между платьями и прочими вещами богослужебные книги и утварь, взятые на хранение. Дом Савельева впредь до особого распоряжения запечатан и оставлен под надзором управления мызы Алатскиви. На чердаке дома  нашли малый колокол весом 1 пуд 4 фунта. Колокол сей, по показаниям местных жителей, находится там с давнего времени без употребления. Что касается самого дома, то он, по показаниям жителей деревни, принадлежит самому Савельеву и служит только для житья. Были призваны проживающие в д. Кольки раскольники - Савелий Кекин, Иван Простота и Дмитрий Катов, которым было поставлено на вид, что в доме наставника, которому не нужно такое большое помещение, нашлись вещи, принадлежащие обществу, что ясно доказывает, что в нем производились богослужения. Однако все они, как и сам Петр Савельев, уверяли, что дом и прочая принадлежат последнему и что в нем никогда не собирались для богослужения.
Некоторые из домохозяев деревни Кольки обратились в Орднунгсгерихт с вопросом, как поступать им ныне, по удалении наставника Савельева, при случаях смерти или рождения  между тамошними жителями? На что им было объявлено, чтобы они, вплоть до разрешения, обращались к наставнику соседней деревни. В деревне Кольки по последнему счислению проживает 390 мужеского и 410 женского пола жителей раскольников, между которыми часто бывают случаи смерти и рождения, посему прошу Вашего по сему предмету разрешения.
За гражданского Губернатора Вице-Губернатор Л. фон Кубе".


Немец фон Кубе демонстрирует куда более прагматичный, если не сказать сердобольный, подход к нуждам обитателей д. Кольки, нежели его непосредственный начальник - русский губернатор Суворов. Ненавязчиво указав Александру Аркадьевичу на многочисленность населения деревни, Кубе подводит шефа к мысли, что вполне можно было бы разрешить колькьяским "раскольникам", во избежание, так сказать, брожения умов, обращаться к воронейскому наставнику. Естественно, последнее слово вице-губернатор оставляет за хозяином остзейского края.
Корпоративная солидарность односельчан Петра Савельева вызывает уважение. "Сдавать" духовного пастыря они не собирались. Дружно подтвердили, что никаких коллективных молений в доме Савельева не было, а обнаруженный там церковный инвентарь - личная собственность бывшего наставника.
Господину Лифляндскому Гражданскому Губернатору
"Относительно Вашего запроса, следует ли удовлетворить ходатайство Черносельских и Колецских раскольников о назначении им новых раскольнических наставников, вместо удаленных из означенных обществ Сафрона Сафронова и Петра Савельева.
Преосвященный Епископ Рижский Платон, которому вопрос Ваш я сообщил, уведомил меня, что
1. начальство не может ни для какого раскольнического общества утверждать существование наставников, ибо это значило бы способствовать укоренению и распространению раскола.
2. для Черновских, равно как и для других раскольников нет никаких нужд в раскольнических наставниках, ибо по тем же самым старым книгам, по которым раскольники любят отправлять обряды крещения, погребения и прочая, может отправлять все святые обряды единоверческий священник, к которому и надлежит обращаться раскольникам. Разделяя вполне мнение Епископа Рижского, покорнейше просим Ваше Превосходительство привести оное в исполнение и о последующем почтить уведомлением. К сему долгом считаю присовокупить, что относительно запечатанного в д. Кольки дома раскольнического наставника Петра Савельева, каковой дом, как оказалось по устройству оного и по содержавшимся в нем предметам, употреблялся раскольниками для исполнения обрядов богослужения, Ваше Превосходительство изволите получить особое уведомление. До того же времени означенный дом следует оставить запечатанным, под ответственность раскольнического общества за целостность сохранения того дома".

Как говорится, no comments..
В вопросах веры для Суворова безусловным авторитетом был Рижский епископ Платон. Последний всеми силами стремился укрепить позиции православия среди обитателей прибалтийских губерний. Если с немцами - лютеранами, коим благоволил губернатор, приходилось вести себя осторожно, то с "раскольниками" можно было не церемониться. За них заступиться было некому... Упертость православного иерарха чем-то напоминает мне сегодняшних политиков, ратующих за скорейшую эстонизации образования. Зачем предоставлять русским детям возможнось учиться на родном языке, когда они могут посещать эстонские школы? В них правильные учителя на правильном языке научат инородцев исключительно правильным вещам. Примерно также православные священники в середине 19 века вразумляли "бестолковых" "раскольников",  упорствующих в приобщении к "истинно праведной церкви".


Жилище бывшего наставника Петра Савельева не давало покоя губернским властям на протяжении нескольких лет. Согласно закону, оно подлежало сносу. Видимо, в назидание несговорчивым обитателям деревни. В наши дни к подобной практике частенько прибегает Израиль в отношении палестинских построек, за что регулярно подвергается критике со стороны ООН. Но в середине 19 века мир не располагал еще организацией, могущей возвысить голос в защиту прав человека поверх национальных границ. Тем не менее, был велик риск, что колькьяские староверы воспротивятся ликвидации помещения, заменившего им молильный дом. Во избежании возможных беспорядков внук генералиссимуса приказал подойти к проведению "операции" в лучших традициях своего прославленного деда.



Из письма А.А. Суворова Министру Внутренних дел Л.А. Перовскому

«Милостивый Государь Лев Алексеевич.
Вопрос о дальнейшем распоряжении с домом Петра Савельева я вносил на рассмотрение Рижского Секретного комитета, который положил:
1. Дом раскольничьего наставника Петра Савельева, находящийся в деревне Кольки и противозаконно обращенный в раскольническую моленную, на основании ст. 215 Уложения о наказаниях подвергнуть слому, а материалы продать в пользу Лифляндского приказа Общественного Призрения (губернское учреждение, в ведении которого находилось управление народными школами, госпиталями, приютами для больных и умалишённых, больницами, богадельнями и тюрьмами, прим. автора)
Разломку дома сего произвести летом будущего, 1849 года, в такое преимущественно время, когда раскольники деревни Кольки, занимаясь полевыми работами и находясь в отлучке от места жительства, наименее могут находиться в сборище при разломке дома. Разломку произвести посредством военной команды.
Обратить также в приказ Общественного призрения найденные в этом доме шкаф, где хранились священные книги, сундук для складочных денег и деньги, в нем найденные (28 руб. серебром и 1 руб. 25 коп. медью).
Колокол предоставить в распоряжение Дерптского Благочинного (административная должность священника, при назначении на которую он становится одним из помощников епископа в части надзора за порядком в определенном церковном округе, прим. автора) для помещения по его усмотрению в одну из вновь образованных Православных эстонских церквей.
Священные книги и иконы передать в Лифляндское Духовное Правление для поступления с оными на основаниии существующих правил".
К счастью, военная операция не понадобилась. На дом Петра Савельева "положил глаз" главный церковный иерарх Остзейского края - архиепископ Платон. Он предложил обратить пустующее здание в православную школу, посредством которой надеялся мало-помалу духовно вразумить "раскольников". Однако, на пути этого благочестивого проекта неожиданно возникли "подводные камни"...


На главную                                                              Продолжение следует...



                                                                                   







Немного истории...










Из серии «Суд  да дело»
Три не выигранных  дела...

Красногорский купец Конон Максимович Мошаров был большой мастак по части судебных тяжб. Правда, многие из инициированных им исков по разным причинам потерпели фиаско...
Эпизод первый
«18 июля 1897 года в Алатскивский волостной суд явился Конон Мошаров из деревни Красные Горы Кокорской волости и заявил, что 18 июля сего года в Алатскивском волостном доме, при выходе  из судебной комнаты в свидетельскую, Якоб Алла (Jakob Alla), проживающий также в деревне Красные Горы Кокорской волости, без всякого повода оскорбил его разными непристойными словами, например, таким, как «старый сивый красногорский черт». Вследствие сего Мошаров просит суд разобрать это дело и привлечь Алла за оскорбление к законной ответственности, а также допросить свидетеля Йозепа Калласте (Josep Kallaste) из Кокорской волости».
Из протокола заседания Алатскивского волостного суда от 1 августа 1897 года:
«По вызову явились стороны и свидетель Йозеп Калласте. Конон Мошаров поддержал  обвинение и объяснил, что на днях Якоб Алла в деревне Красные Горы вновь оскорбил его, назвав «разбойником». Тому свидетелем был Тимофей Ермаков, которого просит вызвать в суд и допросить. Допрошенный, после взятия подписки и присяги, свидетель Йозеп Калласте показал, что он не слышал, чтобы Алла оскорбил Мошарова в передней комнате  суда. Более добавить ничего не имеет. Просит вознаграждения за явку в суд. Якоб Алла просит взыскать с Конона Мошарова за клевету три рубля вознаграждения. Мира между сторонами не последовало.  Постановлено: разбор сего дела назначить на 22 августа сего года. Вызвать стороны и свидетеля Ермакова».
22 августа 1897 года
«По вызову явился обвиняемый Якоб Алла, обвинитель Конон Мошаров и свидетель Тимофей Ермаков выбыли без уважительной причины. Якоб Алла просит дело производством прекратить».
От автора:
Весьма странный поворот событий. Как правило, о прекращении дела хлопотал пострадавший,  после того, как  достигал с обвиняемым  взаимовыгодного компромисса. Например, в данном случае, Алла принес бы Мошарову искренние (или не очень) извинения и выплатил компенсацию за необоснованный навет. После чего  Конон Максимович отозвал заявление. Это, так сказать, классическая схема. Но все произошло с точностью  до наоборот. В назначенный день на заседание суда с просьбой о прекращении дела явился сам обвиняемый. Заваривший «кашу» Мошаров, как и акцептированный им свидетель Тимофей Ермаков, по неизвестной причине, выбыли. Возможны следующие варианты:
1. Стороны пришли к некоему соглашению и пострадавший попросил своего недавнего обидчика по случаю «заскочить» в суд и закрыть дело.
2. Заявитель посчитал, что шансов на успешный исход  дела у него нет (например, Ермаков отказался свидетельствовать в его пользу) и решил, пока не поздно, отыграть назад. Зачем тогда вообще затевал тяжбу? Или Алла все же прошелся острым словцом по своему односельчанину и у последнего имелся повод искать защиты со стороны закона. У меня сложилось впечатление, что обвиняемый на процессе чувствовал себя куда увереннее, нежели  «пострадавший». Фактически весь спор свелся к слову против слова. Подтвердить правоту Конона Мошарова оказалось некому. Свидетель Йозеп Калласте, как на грех,  ничего не слышал (или сделал вид, что не слышал). Любопытно, что Алла не довольствовался формальным закрытием дела, а возжелал получить с заявителя три рубля "за клевету" . На ум невольно приходит крылатая фраза: «Да  был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»...
Эпизод второй:
Заявление:
«31 июля  1902 года Господину Мировому судье 5 участка Юрьевско-Верроского округа Конона Максимовича Мошарова, живущего в Красных Горах Кокоровской волости, по делу с обвиняемым крестьянином Николаем Петровичем Кромановым, живущим там же, покорнейшая жалоба.
Николай Кроманов взял у меня сосновый стол стоимостью в 15 рублей на подержание, а когда я хотел взять стол обратно, то Кроманов стол мне не выдал и не согласился уплатить стоимость оного, а также взял без моего ведома с кожевенного завода  телегу-линейку стоимостью 50 рублей, которую  не выдает обратно и стоимость не желает уплатить. А посему я имею честь покорнейше просить  Ваше Высокородие за присвоение соснового стола и телеги привлечь крестьянина Николая Петровича Кроманова к законной ответственности и взыскать с него стоимость стола - 15 рублей и стоимость телеги - 50 рублей. Всего 65 рублей».
«1902 года августа 18 дня я, полицейский урядник Сотник, произвел по сему делу дознание и опросил нижеследующих лиц:
Опрошенный дополнительно заявитель Конон Максимович Мошаров подтверждает жалобу свою от 31 июля и добавить ничего не может.
Опрошенный обвиняемый Николай Петрович Кроманов заявил, что сосновый стол он купил от заявителя Конона Мошарова весною сего года и заплатил ему 5 рублей. Телегу-линейку он взял временно поездить от сына заявителя - Николая Кононовича Мошарова, проживающего в деревне Красные Горы, и принадлежит она  последнему, а не заявителю. А потому виновным себя не признает и более показать не может.
Опрошенный по сему делу Николай Кононович Мошаров показал, что он, действительно, дал  телегу Николаю Кроманову поездить. Означенная телега принадлежит ему, Николаю Мошарову, а не заявителю, который никаких прав не имеет  её требовать.
Из протокола Алатскивского волостного суда от 11 октября 1902 года:
"По вызову явились стороны и свидетель Николай Мошаров. Обвинитель Конон Мошаров поддерживает обвинение. Обвиняемый Николай Кроманов себя ни в чем виновным не признаёт, объясняя, что сосновый стол купил у самого Мошарова за 5 рублей, а телегу получил у Николая Кононовича Мошарова. Конон Мошаров же никаких прав на телегу не имеет. Свидетель Николай Мошаров - сын обвинителя, объяснил, что телегу-линейку он, действительно, дал Кроманову поездить на время. Телега принадлежит его брату - Ивану Мошарову, а не обвинителю. Стол принадлежит также Ивану Мошарову, который в своё время  откупил все имущество у Конона Мошарова»
От автора:
У меня сложилось впечатление, что Конон Мошаров - бывший владелец кожевенного завода в Калласте, никак не мог свыкнуться с мыслью, что предприятие ему больше не принадлежит. И посему по инерции продолжал предъявлять права на утраченное имущество. Что вынудило Конона Максимовича уступить бизнес своему старшему сыну Ивану, который, в свою очередь, сдал скорняжное производство в аренду брату Николаю, мне неведомо? Скорее всего, отец семейства, в силу преклонного возраста, подустав от управленческой суеты, продал  дело платежеспособному отпрыску, получив на руки кругленькую сумму. Но хозяйские  замашки нет- нет, да и давали о себе знать. Тем более, что с сыном Николаем у Мошарова отношения, судя по всему, были весьма натянутые. Следствием чего и стало вмешательство отца в принятие наследником решений относительно распоряжения  тем или иным  имуществом....

Эпизод третий

Прошение от 15 июня 1897 года.

«Покорнейше прошу вызвать в суд Арона Вилипа (Aaron Vilip) Карлова сына по следующему делу.
Я сидел на скамейке в Красных Горах у дома Окунева.  В это время из кабака выбежал Арон Вилип с ругательством, держа в руке пясть медных денег. Со словами «почему ты не дал мне вчера на опохмелку денег?», он сжал кулак с медными деньгами и ударил ими меня по голове. Здесь же сидел Яков Иванович Кукин, жительствующий в Красных Горах, который сказал Вилипу: «За что ты ударил Мошарова?» Тогда Вилип схватил на дороге камень и ни за что ударил Кукина по голове, а сам побежал. Яков Кукин повалился на землю, и из его головы вытекло много крови. При этом был Аксентий Павлович Варунин, который видел, как меня и Кукина ударил Вилип. Прошу привлечь Арона Вилипа  к законной ответственности.
Кокоровской волости деревни Красные Горы почтеннейший ваш доброжелатель Конон Мошаров.
Протокол заседания Алатскивского Волостного суда от 28 ноября 1897 года:
«По вызову явились стороны: Конон Мошаров и Арон Вилип, а также свидетели Яков Кукин и Аксентий Варунин. Конон Мошаров объяснил, что в июне месяце, времени хорошо он не помнит, Арон Вилип вышел из корчмы в деревне Красные Горы, держа в руке полную пястку денег, затем подбежал к нему и ударил раз по голове, после чего камнем ударил Якова Кукина. Просит  за нанесение побоев и удара привлечь  Арона Вилипа к ответственности.  Обвиняемый Арон Вилип, не признавая себя виновным, объяснил, что в субботу перед Пасхою он вышел из лавки Ермакова с покупкою. На улице Конон Мошаров, будучи пьян, стал его ругать такими словами: «Ты чухонская свинья, обливенник ("обливанцы" - люди, крещенные неполным погружением, например, католики, лютеране и т.д. Старообрядцы подобное не приемлют).
Я на это ответил: «Твою лавку уже закрыли, и теперь  по-собачьи стал лаять, чтоб получить хлеба». На эти слова из-за угла выбежал Яков Кукин, который, не сказав ни слова, ударил меня. После чего я ударил Кукина, а затем  Кукин второй раз ударил меня, на что я, действительно, ударил Кукина камнем. Мошарова же я медными деньгами не бил. Прошу отстранить свидетеля Якова Кукина, как моего неприятеля».
Допрошенные  после отобрания подписи и присяги свидетели показали:
1. Яков Иванович Кукин показал, что на Страстной неделе сего года Арон Вилип вышел из кабака  и имея что-то твердое в руке, ударил Мошарова, после чего оскорблял того  разными словами. Мошаров ничего оскорбительного не высказал Арону Вилипу. Он, свидетель, разнял Вилипа и Мошарова, причем Вилип камнем ударил его по голове так, что пошла кровь. Сам он Вилипа не бил.
2. Аксентий Павлович Варунин показал, что он родственник жены Мошарова, то есть его племянник. На Страстной неделе Арон Вилип раз пять ударил без всякого повода Мошарова и толкнул его в грудь так, что тот упал. Вскоре после этого  Арон Вилип, выйдя из кабака, начал ругать Мошарова и вновь ударил его. Когда Яков Кукин хотел их разнять, то Вилип камнем ударил Кукина по голове. Я не видел, чтобы Кукин ударил Вилипа.
Арон Вилип просит дело отложить и допросить свидетелей Дмитрия Лодкина и Ивана Петерсона о том, что свидетель Кукин его ударил.
Волостной Суд, рассмотрев в открытом заседании уголовное дело против Арона Вилипа в нанесении удара Конону Мошарову и выслушав словесные объяснения сторон, нашел,
1. что свидетелями Яковом Кукиным и Аксентием Варуниным обвинение против Арона Вилипа является доказанным,
2. что опрос заявленных Вилипом свидетелей Лодкина и Петерсона является не относящимся к настоящему делу и
3. что проступок Ароном Вилипом совершен на Страстной неделе, то есть 12 апреля сего года, а жалоба поступила в суд 15 ноября сего года, то есть по истечении срока давности в 6 месяцев, посему Вилип, согласно ст. 16 устава Волостных судов освобождается от наказания.
А потому
жалобу Конона Мошарова по истечении срока давности оставить без последствий, а Арона Вилипа за совершенный проступок оставить без наказания".
От автора:
Прямо скажем, странная история. Конон Михайлович обратился в суд лишь в середине июля 1897 года, хотя инцидент имел место на Страстной неделе, а именно - 12 апреля 1897 года. Почему пострадавший не стал восстанавливать справедливость по горячим следам, а «созрел» для подачи заявления лишь к середине лета? В материалах  дела информация об этом отсутствует...
Несмотря на то, что Конон Мошаров ко времени вышеописанного происшествия уже продал свой кожевенный заводик старшему сыну Ивану, именная печать по прежнему была при нем.  Вне всякого сомнения, её наличие льстило самолюбию вчерашнего купца, придавая  солидности  выходящим из под его пера бумагам. Наш герой не преминул скрепить фамильным оттиском и очередное заявление с суд....
Тот факт, что Арон Вилип, по какой-то маловразумительной причине, действительно, ударил Мошарова «пясткой медных монет», сомнений не вызывает. Равно как и их обоюдное словесное пикетирование с использованием малопонятных современному читателю слов, навроде «обливенник». По всей видимости, оба участника потасовки были изрядно пьяны. Но почему Конон Мошаров,  набивший руку  на  судебных тяжбах, выжидал три месяца, прежде чем обратиться в суд?  Может, нанесенные Вилипом телесные повреждения, были настолько серьезны, что пострадавшему потребовалось время на излечение? Но в этом случае, полиция завела бы уголовное дело и без заявления от потерпевшего.
В общем,  повезло Арону Вилипу. Иск Мошарова гулял по волостным инстанциям до ноября месяца, а когда дошел до суда, срок давности, установленный для подобных жалоб, уже истек...


На главную                              Немного истории (продолжение)

Немного истории...



Из серии "Красногорский криминал"
Самоволка...


Пристрастие к алкоголю во времена оные было настоящим бичом мужской половины обитателей Калласте. Порожденные этой пагубной привычкой проблемы настигали местных жителей не только на гражданке, но и при исполнении ими воинского долга. Если в мирной жизни после бурной ночи можно было пойти домой и отоспаться, то в армии неравнодушие к спиртному могло довести до Военного Трибунала. Что, собственно, и произошло с героем этой истории...

Из протокола допроса Кукина Федора Ивановича 1928 г.р., место проживания до призыва -  город Калласте, улица Яани 17, образование 4 класса, из крестьян-рыбаков, член ВЛКСМ, военнослужащий в/ч 2345, деревня  Юминда Локсаский район Эстонской ССР, переводчик, в пограничных войсках МГБ с марта месяца 1949 года, имеет за срок службы 5 благодарностей и 6 дисциплинарных взысканий.
«9 мая 1951 года с 14.00 до 19.00 я, Федор Кукин,  находился в наряде вместе с рядовым Анатолием Кривошеевым, выполняя службу патруля в районе д. Лееси.  Наша задача состояла в охране государственной границы и проверке документов. У меня при себе были деньги, присланные сестрой Капитолиной Колбасовой (50 рублей), моя зарплата (75 рублей) и 25 рублей, взятые взаймы у сержанта Кузнецова. Поскольку был День Победы, я решил отметить это событие и немного выпить. Вместе с напарником мы два раза, с разницей в полчаса, заходили в магазин, расположенный в деревне Леези. Первый раз, прямо у прилавка, мы выпили по 200 грамм водки, а второй раз - еще по сто. Я купил пол-литра водки с собой и передал Кривошееву. Тот спрятал бутылку в карман плаща. Мы отправились обратно на заставу. По пути я предложил зайти к знакомым девушкам, поскольку до конца наряда еще оставалось время.  Кривошеев не возражал. В квартире местной жительницы Хелье Полатенко (1930) находилась также её сестра, а чуть позже подошла  Лехте Паадимейстер (1935), с которой я несколько раз встречался на танцах. Девушки спросили: «Почему вы пришли к нам выпивши, а нас не угощаете?» Я взял у Кривошеева 0,5 литра водки, и мы все вместе распили эту бутылку. Я разговаривал со своими знакомыми по-эстонски, поскольку по-русски понимала только Хелье. Кривошеев в беседе не участвовал, так как не знает эстонского языка. На квартире мы пробыли около 2-х часов, после чего отправились на заставу. Я доложил сержанту Кузнецову о нашем прибытии. Он отправил нас  спать, предупредив, что в 23.00 я вновь заступаю в наряд. По всей видимости, начальник смены не почувствовал, что я был выпивши. Я сказал  Кузнецову, что у меня на вечер назначено свидание с гражданкой Паадимейстер Лехте и попросил разрешения  уйти с заставы на встречу с ней. Но он категорически запретил мне покидать казарму, поскольку через несколько часов я снова должен был идти в патруль. Я попросил у него разрешения хотя бы предупредить девушку, что свидания не будет, но он мне отказал. После чего я, никому ничего не сказав, ушел в самовольную отлучку. Было это 9 мая 1951 года, примерно в 21.00. Я был выпивши и не вполне отдавал отчет о своих действиях. В деревне  Юминда я зашел к знакомому рыбаку и попросил у него велосипед, чтобы быстрее добраться до места назначения. Приехав в деревню Лееси, я заглянул домой к заведующему магазином Риику, чтобы купить  водки.
Мы вместе с завмагом за мой счет выпили по 200 грамм водки с пивом у него в квартире. Еще пол-литра я взял с собой. К этому времени я сильно опьянел, поэтому не помню, куда дел купленную водку. Но, по всей видимости, выпил её один. В 21.30 я на велосипеде  поехал на квартиру к Полатенко Хелье, чтобы узнать, ходили ли девушки на свидание. Оказалось, что они уже вернулись. Я посетовал, что опоздал на заставу и меня теперь осудят на 25 лет. Девушки меня успокоили, что еще есть полчаса и если я поспешу, то успею вернуться вовремя. Я им на это ответил, что они видят меня в последний раз. Примерно в 22.30 я ушел от своих подруг. Что было дальше, помню смутно. Видимо, я поехал в направлении д. Юминда.  Было уже темно, когда я встретил начальника заставы капитана Пачева, который, вместе с одним военнослужащим, передвигался верхом на лошади по проселочной дороге. Скорее всего, они искали меня. Пачев приказал мне немедленно идти в сторону заставы, а сам поехал следом. Было очень темно и, по всей видимости, я от них оторвался. Наверное, где-то свернул с дороги в лес, так что они меня потеряли из виду. Почему я это сделал, сказать не могу. В лесу и уснул. Проснулся около 10 часов утра в неизвестном мне месте и увидел, что лежу на траве недалеко от дороги, а рядом валяется  велосипед. Сильно болела голова. Я попытался разжечь костер, чтобы просушить портянки, но у меня ничего не вышло. Тогда я разбросал вещи на траве и снова заснул. Проснулся после обеда. Никаких продуманных намерений относительно своих дальнейших действий я не имел.  Проспавшись, я понял, что дальше скрываться нет никакого смысла, поскольку меня все равно скоро отыщут. Я решил вернуться на заставу. Я не знал, где точно нахожусь, и к тому же очень хотел кушать. Поэтому решил доехать до берега залива, чтобы раздобыть у хуторян еду и узнать дорогу в часть.
Я вышел из леса, сел на велосипед и поехал по лесной дороге. Метров через 150 услышал позади себя свист. Я слез с велосипеда и оглянулся. На дороге остановился Газ-67, из которого вылез офицер и пошел в мою сторону. Позже я узнал, что это был полковник Черкасов. Он спросил мою фамилию, затем обыскал меня и приказал залезать в грузовик. Чуть позже я был доставлен на заставу.
Я помню, что в период самовольной отлучки был дома у завмага  Риика, на квартире у Полатенко Хелье и у жителя д. Таммеспяя Лаанелепп Юханнеса, у которого попросил молока.  У кого я еще побывал в ночь с 9-го на 10 мая, не знаю. Но большую часть времени, по всей видимости, провел в лесу».




От автора:
Почти сутки мой земляк находился в бегах. Застава была поднята на уши. Всю ночь велись поиски исчезнувшего бойца. Начальство, конечно, понимало, что Кукин всего лишь пустился в очередной «загул», а не дезертировал из части с целью уклонения  от службы. Поэтому рано или поздно объявится. Лишь бы за это время чего не натворил. Слава Богу, что ушел в самоволку без оружия. Кстати, днем 9 мая, когда наш герой вместе с напарником «принимал на грудь» в магазине, «не отходя от кассы», а позже коротал время в компании милых дам, он находился при исполнении и, соответственно, имел при себе автомат. Думаю, свидание с  Лехте Паадимейстер было для Кукина лишь поводом уйти из части и «продолжить банкет». Не случайно, покинув заставу, он перво-наперво заглянул к заведующему магазином, чтобы разжиться водкой, а лишь потом отправился к подруге. Решающую роль при вынесении столь сурового приговора сыграл «богатый» послужной список Федора Ивановича по части нарушения воинской дисциплины.  Военный трибунал насчитал у обвиняемого 56 часов административного ареста за предыдущие «грехи».
Рядового Кривошеева, кстати, к ответственности не привлекли. Так, слегка пожурили. Списали его неподобающее поведение во время дневного патрулирования  на то, что он находился у Кукина в подчинении. К тому же, это был первый «прокол» в карьере молодого бойца.
Несколько смутил возраст «подруги» Кукина. На момент этой истории Лехте Паадимейстер было от роду всего 16 лет!
Обе девушки на допросе в один голос заявили, что 9 мая днем солдаты на квартиру к ним не заходили. И, соответственно, водку компания не распивала. Подтвердили лишь, что встретили Кукина одного поздно вечером на краю деревни. Он был пьян и посетовал, что опаздывает на заставу. После чего мы, мол, порекомендовали ему быстрее возвращаться в часть. И это все. Видимо, молодые особы опасались, что их могут привлечь к ответственности за распитие алкоголя с находившимися  при исполнении пограничниками. Поэтому решили скрыть «компрометирующие» факты...
Местом службы моего односельчанина был небольшой полуостров Юминда (Juminda) на побережье Финского залива. В советское время здесь находилась погранзастава и секретная база подводных лодок, на которой размагничивали корпуса субмарин. Территория была строго режимная и для посторонних недоступная. Солдаты охраняли подступы к СССР со стороны Финляндии. Последняя была хоть и безобидной, но все же капиталистической страной, за которой необходимо было приглядывать. К тому же, в начале 1950-х в эстонских лесах еще действовали отряды «лесных братьев». Это были повстанцы, не смирившиеся с утратой республикой независимости. Они стремились  установить связь с заграницей и при необходимости  могли попытаться нелегально покинуть родину. В обязанности погранвойск Министерства Госбезопасности входило пресекать подобные "провокации" на корню...

Кукин, помимо каждодневных служебных обязанностей, выполнял в воинской части роль переводчика. Дело в том, что большинство его сослуживцев, включая командный состав,  были выходцами из других советских республик и эстонского языка не разумели. Для ведения дел с местными властями и гражданским населением необходим был «толмач». Вряд ли наш герой выучил эстонский язык за школьной партой.  Думаю, его лингвистические познания были следствием  пастушеского детства.  В довоенной Эстонии красногорская ребятня с малых лет, дабы пополнить семейный бюджет, проходила в летние месяцы вынужденную  трудовую «практику» на хуторах, где, естественно, погружалась в тогдашний государственный язык. Федор Иванович не был исключением...
В 1949 году был принят новый закон, по которому призыв в армию производился один раз в год (в ноябре-декабре) и срок службы в сухопутных войсках и авиации был сокращен до 3-х лет. Если бы не вышеописанная история, Кукин вернуться бы домой уже в 1952 году. Однако, судьба распорядилась иначе. После отбытия 3-летнего заключения мой односельчанин обязан был дослужить оставшийся срок. Так что родной порог он смог переступить лишь в середине 1950-х.
Дальнейшая жизнь героя этой истории уже не была столь драматична. После выпавших на его долю злоключений, Федор Иванович Кукин в конце-концов вернулся в родные края, где и упокоился с миром в 1969 году, в возрасте 41 года. Думаю, столь ранней смерти вчерашнего пограничника немало поспособствовало пагубное пристрастие к алкоголю, которое в далеком 1951 году уже сыграло с ним злую шутку...
Такая вот история...

На главную                      Немного истории (продолжение)

Немного истории...






Из серии "Дела старообрядческие"
Невыполненное обещание...
Дерптского  Георгиевского священника Константина Хорошавина в Дерптскую Управу Благочиния 9 декабря 1852 года рапорт.
«Везенбергский мещанин, проживающий в селении Красные Горы Дертского уезда, раскольник Яков Семенович Горушкин 9 декабря сего года на рыбном рынке поносил латгальского мещанина, проживающего в городе Дерпт, Федора Гордовского при свидетелях за присоединение его, жены его и детей из раскола в Православие, такими словами:  «Ты проклят будешь на семи соборах, ты пойдешь в преисподнюю и Царствия Божия не наследуешь». Так как сия хула касается не столько Гордовского, сколько направлена к посмеянию Святой Православной церкви, то я прошу Управу сделать зависящее распоряжение к расследованию сего дела и поступить с поносителем Святой Церкви по закону».
Высокопреосвященному Платону, архиепископу Рижскому и Митавскому, Дерптского Благочинного священника Павла Алексеева рапорт:
«Дерптский Георгиевский священник Константин Хорошавин рапортом от 5 июля 1953 года донес  мне, что 9 декабря прошлого года явился к нему вновь присоединенный из раскола Федор Гордовский, прося защиты, ибо красногорский раскольник Яков Семенович Горушкин всячески бранил его на Дерптской площади за присоединение к Православию, и поносил Православную церковь. Когда священник Хорошавин пригласил Горушкина к себе,  то он и при нем не отказался от своих слов, потому священник отослал его в Управу Благочиния. Здесь, при увещеваниях отца Хорошавина, Горушкин показал раскаяние и в доказательство оного изъявил желание присоединиться к Православию, испросив себе полгода на изучение Православной веры у отца Константина Хорошавина или у Носовского священника. Также Горушкин дал в полицию 20 декабря 1852 года подписку в том, что если он не примет Православия, а таким образом покажет, что раскаяние его было притворное, то должен быть предан суду за поношение Святой Православной церкви. Но так как в продолжении полугода Горушкин не являлся для принятия Православия, то о сем священник Хорошавин и донес мне упомянутым рапортом. Вследствие чего, я  просил Дерптский Орднунггерихт выслать Горушкина к Константину Хорошавину. По распоряжению сего суда Горушкин 30 числа июля месяца явился к нему, но отказался  выполнять изъявленное им согласие  принять Православие, о чем донес мне священник Хорошавин рапортом от 30 июля с приложением подлиной подписи Горушкина. Так как в сей, собственноручной, подписи Горушкин сознается, что он подлежит суду за поношение Православной Церкви, то, препровождая её в подлиннике  к Вашему Высокопреосвященству, покорнейше прошу Вас, Владыко, предать суду Горушкина как за укоризны присоединенных, которые  удерживают  многих от присоединения, так и за поношение Святой Православной веры, ибо безнаказанность в сем случае будет очень соблазнительна и для раскольников и для немощной совести вновь присоединенных из раскола к Православию. При сем нахожу нужным довести до сведения Вашего Высокопреосвященства два обстоятельства, которые сделались мне, по случаю, известными. Первое, что Яков Горушкин - племянник родной бывшему раскольническому наставнику Артамону Горушкину, который судился за отступничество от Православия, показывая, что во время присоединения он был не в здравом уме, а потому, как знающий читать и писать, и сам приготовляется в раскольнические  наставники. Второе, что он так же, подобно Артамону Горушкину, намеревался извиниться в произнесенном богохульстве, а затем отказался от своего обещание, сославшись на помешательство ума, объяснив, что он, когда давал согласие на присоединение к Православию, был в сумасшествии».
То самое обещание...
«Я, нижеподписавшийся Яков Семенович Горушкин, проживающий в деревне Красные Горы Дерптского уезда,  даю подписку Дерптскому Георгиевскому Священнику Константину Хорошавину в том, что  через полгода обязуюсь явиться к нему для присоединения себя к Православной церкви восточной, а в течение помянутого времени обязан  приготовить себя к достойному принятию Святого миропомазания, а посему я имею явиться для изучения  Святой Веры к вышеупомянутому священнику Хорошавину или к носовскому священнику Верхоустинскому так часто, как это будет для меня возможно. В случае же несоблюдения с моей стороны всего вышенаписанного, священник Хорошавин имеет право предать меня суду за поношение мною Святой Православной  Церкви. 20 декабря 1852 года Везенбергский мещанин, проживающий в деревне Красные Горы, Яков Семенович Горушкин руку приложил».



От автора:
Ну, ооочень хотелось православным священникам заарканить очередную «заблудшую душу» и увеличить паству за счет вероотступников, особливо старообрядцев. Наверное, это был  важнейший  «плановый норматив», по которому начальство оценивало работу служителя церкви. Основное правило католической  инквизиции гласило: «Главное, не наказать еретика, а побудить его к признанию греха с последующим чистосердечным раскаянием и покаянием ». Этим же принципом, судя по всему,  руководствовались и православные отцы церкви. Ведь можно было, не церемонясь, призвать нечестивца к ответу «по всей строгости закона». И дело с концом. Однако, это было бы слишком просто и главное - неэффективно. Куда важнее,  наставить вероотступника на путь истинный. Или, хотя бы, попытаться. Но староверам эти трюки были хорошо знакомы. На уловки «никониан» они отвечали своими «наработками». Если уж сильно допекут, всегда можно сделать вид, что готов перейти в православие. Главное,  выторговать чуток времени, чтобы погулять на воле и посмеяться над  наивностью и легковерием православных пастырей. Доверчивость  священнослужителей, действительно, умиляет.  Горушкин внаглую покуражился над  перешедшим из «раскола»  в православие Федором Гордовским и  демонстративно "наплевал" на увещевания священника Хорошавина. Чуть позже, будучи вызванным «на ковер» в Управу Благочиния (городской полицейско-административный орган Российской империи, прим автора), Яков Семенович, видимо, осознал, чем ему грозит словесная перепалка на рыбном рынке. Поэтому решил «включить дурака» и обеспечить себе, как минимум, полгода вольной жизни.  Неужели светские и церковные власти не понимали, что подобному раскаянию грош цена и отрекаться от веры предков мой прапрадед  не собирался. Думаю, губернским чиновникам  из числа немцев было в целом «по барабану», перейдет ли красногорский «богохульник» под юрисдикцию Святейшего Синода. Чего не скажешь о носителях духовного звания. Для них это было делом принципа...
Если верить дерптскому священнику Хорошавину, дядя героя этой истории - Артамон Кондратьевич Горушкин (1789 - ?), в свое время, будучи уличенным в оскорблении государственной церкви, прибегнул к точно такому же трюку: чтобы потянуть время, пообещал перейти в Православие, а позже сослался на «помешательство рассудка»...
Финал этой истории мне неведом, но одно не вызывает сомнений: старую веру на «никонианство» мой односельчанин не променял. Чем, наверняка, снискал себе уважение среди единоверцев. Даже если  за стойкость в следовании древлеправославным канонам Якову Семеновичу и пришлось понести наказание, этим он лишь укрепил свою репутацию и моральный авторитет среди односельчан.

Священник Хорошавин в вышеизложенном донесении (доносе?) вскользь упоминает, что Горушкин разумеет грамоту и, судя по всему,  намеревается пойти по стопам своего дяди, то есть стать старообрядческим наставником или, в православной интерпретации, "расколоучителем".

И ведь, действительно, разумел...
На дворе был 1853 год и красногорскому "бунтовщику" едва исполнилось 23 года. Вышеописаннуя история могла стать для молодого парня неплохим заделом для последующего карьерного роста в кругу приверженцев старой веры...

Такая вот история...



Явка с повинной...
Недавно я писал о том, как четверо красногорцев, пребывая в шоке от сурового приговора  за контрабанду продуктов питания в Россию, решились на дерзкий побег из Таллиннской тюрьмы. Лука Гойдин и Потапий Клявин перебрались на восточный берег Чудского озера, а Иван и Яков Казаковы остались в Эстонии...
1922 года февраля 16 дня я,  старший следователь Криминальной полиции города Тарту А. Ауста составил нижеследующий протокол:
«Сегодня около часа дня в отделение Криминальной полиции явился человек, у которого при себе не было никаких документов. Он назвался жителем поселка Калласте Тартуского уезда Иваном Яковлевичем Казаковым, 42 лет, русский, старообрядец, женатый на Евдокии Кондратьевне, урожденной Сапожниковой, имеет сына Ивана 11 лет, который проживает с матерью в Калласте. На допросе вышеназванный мужчина показал следующее:
«3 апреля 1920 года я был приговорен Военно-полевым судом к 8 годам каторжных работ за то, что помог жене моего брата, Елене Казаковой, принести на берег озера 5 пудов соли для вывоза в Россию. 19 или 20 ноября 1920 года я сбежал из Таллиннской центральной тюрьмы во время ремонта здания, когда мой помощник  пошел на склад за стройматериалом. Я покинул тюрьму вместе с тремя незнакомыми мне заключенными. После побега мы разминулись и каждый пошел своей дорогой. Я отправился на хутор недалеко от Раквере, где провел 2 недели на лесозаготовках. Удостоверение личности у меня никто не спрашивал. Затем я нашел работу в лесу вблизи Йыгева. После этого еще два месяца жил в волости Сааре у лесного бракера, имя которого не помню. Позже, 5 месяцев трудился на лесоповале в волости Пуурманни. После ухода с этого места, вплоть до сегодняшнего дня, перебивался случайными заработками. За все время после бегства из тюрьмы я провел дома с женой и сыном всего полчаса. Неделю назад, когда я вновь отправился валить лес в волость Пуурманни, во время ночевки я отморозил себе ноги. Поскольку без  врачебной  помощи был риск потерять конечности, я вынужден был сдаться властям. Подтвердить мою личность может фотограф Андрей Устинов и Семен Колбасов. Оба проживают в Тарту по улице Пикк.  Я признаю себя виновным в побеге из тюрьмы. Когда я устраивался на работу, то никому не говорил, что я беглый заключенный, а у меня никто не спрашивал удостоверение личности».
Надо отдать должное моему односельчанину: на допросе после  вынужденной «явки с повинной» он не сдал ни одного человека. Из тюрьмы, мол, сбежал с «незнакомыми мне заключенными», а имен  временных работодателей «не помню».
Допрос перечисленных Казаковым свидетелей подтвердил, что он тот, за кого себя выдает.  Поскольку в марте 1921 года вышел  закон об амнистии, согласно которому срок заключения красногорским контрабандистам снижался с восьми до двух лет, то перед властями возникла дилемма: засчитывать ли время, проведенное Иваном Яковлевичем в тюрьме до побега, как уже отбытое, или нет.
От начальника Таллиннской тюрьмы:
«В подчиненную мне заведение помещен, на основании сопроводительного листа от руководителя Тартуской криминальной полиции за № 1107, Иван Казаков, который 2 декабря 1920 года сбежал из Центральной тюрьмы. Прошу сообщить, какое наказание должен понести Казаков на основании Закона об амнистии от 11 марта 1921 года».

«Решением Военного прокурора и согласно параграфу № 3 Закона об амнистии, наказание снижено до двух лет каторжных работ, причем начало срока исчисляется с момента взятия под стражу. Таким образом, время заключение истекает 16 февраля 1924 года».
Увы, 8 месяцев до побега мой односельчанин отсидел впустую. В «зачет» они не пошли. Его «подельники», за исключением сбежавших в Россию, вышли на волю, аккурат в то время, когда Казаков явился с повинной. Думаю, Иван Яковлевич не раз пожалел о том, что так легкомысленно покинул таллиннский централ в декабре 1920 года. И дело даже не в том, что заново начался отсчет тюремных дней. Отмороженные во время  скитания по эстонским лесам пальцы обоих ног пришлось ампутировать. Думаю, для 40-летнего отца семейства это было тяжелым испытанием. Практически сразу после повторного помещения в кутузку, Казаков начал хлопотать об освобождении. Последнее по времени обращение датировано 4 февраля 1923 года.
От Ивана Яковлевича Казакова прошение:
«3 апреля 1920 года меня осудили за попытку нелегального вывоза соли за границу на 8  лет каторжных работ. Я отбывал наказание в Таллиннской центральной тюрьме. Опасаясь, что не перенесу столь длительного заключения, я, по своему легкомыслию, совершил побег. Скрываясь от властей, я не раз пожалел о своем поступке и искренне раскаялся в содеянном. Именно поэтому решил сдаться властям. Сделал это 16 февраля 1922 года абсолютно добровольно. Находясь в бегах, я отморозил себе ноги и мне придется всю оставшуюся жизнь платить за проявленную беспечность. За мое преступление судьба наказала меня слишком сурово. Прошу Вас, Господин министр облегчить моё положение и снизить срок заключения. Это даст мне возможность вернуться к честной жизни и оказать помочь терпящей лишения семье. К вышесказанному хочу добавить, что из уменьшенного по закону об амнистии до двух лет наказания,  6 месяцев я уже отсидел. Обращаюсь в Вам с нижайшей просьбой об освобождении меня из под стражи по закону об амнистии от 11 марта 1921 года. Проходившие со мной по одному делу односельчане уже вышли на свободу, так как срок заключения сокращен до 2-х лет. Моя семья - жена, несовершеннолетний ребенок и престарелая мать находятся в очень тяжелом материальном положении и остро нуждаются в моей помощи. Прошу Вас пересмотреть дело и освободить меня по закону об амнистии».

Ровно через год после того, как беглец вышел из леса и предстал перед следователем Криминальной полиции города Тарту, пришло спасительное известие о помиловании...
Начальнику Центральной тюрьмы
«В ответ на Ваше предложение о досрочном освобождении заключенного Казакова Ивана Яковлевича, Комиссия по помилованию, на своем заседании 23 февраля 1923 года, приняла решение об освобождении Казакова из под стражи с условием, что он не совершит нового преступления до 16 февраля 1924 года. В противном случае ему придется отбыть наказание в полной мере. Местом жительства Казакову определить поселок Калласте Тартуского уезда. До 16 февраля 1924 года он должен находиться под надзором полиции.  Решение подлежит исполнению в течение  24 часов».
Увы, жизнь на воле у героя этой истории оказалась недолгой. 13 октября 1927 года Иван Яковлевич Казаков покинул этот бренный мир в возрасте 48 лет....
Такая вот история...


На главную                           Немного истории (продолжение)

Немного истории...








Из серии "Суд да дело"
Беспомощное правосудие...




Из  донесения:
«8 июля 1902 года мне, полицейскому уряднику Сотнику, заявил крестьянин Кодаверского прихода  Карл Оттович Куйнурм (Karl Kuinurm, 1839 г.р., прим. автора), что сего числа в полдень он был в деревне Красные Горы у монопольной лавки, где ему нанесли побои кольями Иван Иванович Рыбаков, Демид Матвеевич Рекин и еще несколько лиц, которых он не узнал. Свидетелем происшествия  является Иван Семенович Русаков, проживающий в деревне Красные Горы. Просит привлечь виновных к законной ответственности за нанесение ему побоев».
«1902 года декабря 24 дня я, полицейский урядник 2-го участка Юрьевского уезда Сотник, произвел по настоящему делу дознание и опросил нижеследующих лиц:
Мещанин Иван Семенович Русаков-Глухарев, 1852 года рождения, жительствующий в деревне Красные Горы, показал, что 8 июля сего года у монопольной лавки он видел, как Емельян Ершов, Лука Кривоглазов и Демид Рекин избивали Куйнурма. Кривоглазов колом сбил Куйнурма с ног, после чего остальные подбежали и попеременно руками и ногами пинали лежащего на земле.
Свидетель желает еще что-нибудь добавить по делу, но в другой раз, так как сейчас не может все вспомнить».

Опрошенный Емельян Александрович Ершов, 1874 года рождения, виновным себя в нанесении побоев Куйнурму не признал и больше показать ничего не может.
Опрошенный обвиняемый Иван Иванович Рыбаков, 1874 года рождения, объяснил, что 8 июля он был вблизи монопольной лавки в деревне Красные Горы, но Куйнурму побоев не наносил и виновным себя не признает. Больше показать не может.
Опрошенный Демид Матвеевич Рекин , 1873 года рождения, виновным себя в нанесении побоев Куйнурму не призал.
Опрошенный обвиняемый Лука Петрович Кривоглазов, 1881 года рождения, находится в отлучке, ввиду чего опрос его отложен до возвращения. Будучи допрошенным 20 марта 1903 года он виновным себя в нанесении побоев Куйнурму также не признал".
Из протокола судебного заседания от 23 мая 1903 года:
«По вызову явился истец. Обвиняемые и свидетель Русаков выбыли. Обвинитель Куйнурм просит допросить свидетеля Карла Куслапа и разбор настоящего дела отложить до осени сего года, то есть до явки обвиняемых с Ладоги домой».
Мещанина Ивана Семеновича Русакова (Глухарева), проживающего в деревне Красные Горы Кокорской волости, покорнейшее прошение:
Вследствие вызова меня на 5 декабря 1903 года в качестве свидетеля по обвинению Куйнурмом Рыбакова и других в нанесении побоев, имею честь заявить, что я не очень здоров и уже два месяца никуда почти не выхожу, разве что по нужде в лавку. Долго быть на ногах я не в силах и поэтому явиться на 5 декабря в суд не могу. Хотя сейчас мне немного легче, но я кашляю и боюсь попасть в чахотку. Показать по сему делу я могу следующее:
8 июля 1902 года я, находясь возле своего дома в Красных Горах, видел, что у монопольной лавки били кого-то по разбойничьи. Позже я узнал, что пострадавшим был Куйнурм. Я находился от побоища в 150 шагах, поэтому различить всего не мог. Видел, как поднимаются на воздух кулаки  и опускаются вниз. Один из нападавших (говорили, что это Кривоглазов) выдернул кол и со всего размаха ударил Куйнурма по спине, так что последний упал на землю.  Лежащего на земле Куйнурма били, подскакивая к нему, несколько человек  руками и ногами. В это время кто-то обратил внимание, что я, хоть и издалека, вижу, что происходит. Нападавшие на минуту отвлеклись, и Куйнурм воспользовался этим, поднялся и убежал. Я пришел на место побоища и увидел, что у Рыбакова лицо в крови. Я слышал, как Колбасов Василий говорил Рыбакову - Голубю, что, ты, мол,  захотел чужое вино украсть и пить, поэтому и кровь  с лица течет. Кто-то позже мне рассказал, что Куйнурм  сидел возле кабака с товарищем и пил водку. В это время к нему подошел Голубь, выхватил у него  бутылку с водкой и пошел к поджидавшим его товарищам. Куйнурм пошел следом за Голубем. Последний передал водку, похищенную у Куйнурма, одному товарищу, тот  другому, затем третьему, а потом они начали вчетвером, Голубь, Ершов, Рекин и Кривоглазов  наносить побои Куйнурму.  Сам Куйнурм вскоре после побоев рассказал мне точь-в-точь то же самое, что я слышал от прочих, то есть, что его ограбили и избили. Тогда же на квартире урядника Сотника я видел у Куйнурма на спине кровавое пятно, а у левого глаза на брови синий волдырь от удара ногой. Больше показать ничего не знаю. Покорнейше прошу Алатскивский Волостной Суд принять  вышеизложенное показание по этому делу».
Из протокола судебного заседания от 5 декабря 1903 года:
«Явились обвинитель  Куйнурм и обвиняемый Рекин, прочие обвиняемые и свидетели выбыли. Обвиняемый Куйнурм просит разбор дела отложить и вновь вызвать заявленных свидетелей»
«В Алатскивский волостной Суд Юрьевского уезда мещанина Ивана Семеновича Русакова, проживающего в деревне Красные Горы, покорнейшее прошение:
"Честь имею донести до сведения Алатскивского Волостного Суда , что я еще больной и не могу выходить на улицу, вследствие сей причины явиться на суд 19 декабря сего года  в качестве свидетеля, по обвинению Куйнурмом Рыбакова и других, не могу. Посему покорнейше прошу оный суд  признать причину неявки уважительной  и положить разбор этого дела до моего полного выздоровления, если Куйнурм не пожелает отказаться от моих показаний. Показания мои по этому делу  имеют лишь косвенные улики. Я не могу указать наверняка, что лично видел, кто ударил колом Куйнурма. Мне говорили, что дрался Куйнурм с Рыбаковым-Голубем и другими. Я видел после этой драки Рыбакова-Голубя окровавленным, а Куйнурма с подбитым глазом и синяком на спине. Кто избил Рыбакова до крови и Куйнурму нанес удар колом, причинив синяк на глазу, этого обстоятельства я показать не могу, так как находился от места побоища на расстоянии в 150 шагов. Там были в то время и другие очевидцы, например, Василий Колбасов, показания которых могут быть более существенные, чем мои.
Покорнейше прошу Суд предложить Куйнурму отказаться от моего свидетельства, а если он не пожелает, то прошу отложить это дело на другой срок.  Прошу уважить мою просьбу».
"По вызову стороны и свидетели выбыли. Суд постановил: дело производством прекратить..."

Любопытно, что в русскоязычном формуляре судьи-эстонцы расписываются латиницей. В наши дни трудно представить, чтобы русский по крови чиновник завизировал бы официальный документ, например,  так: "Е. Осиновский".
От автора:
8 июля 1902 года 63-летний Карл Куйнурм был жестоко избит красногорскими хулиганами у дверей кабака. Местным бузотерам приспичило покуражиться над заезжим стариком. Судя по разбитому лицу Ивана Рыбакова, пожилой хуторянин оказался не из робкого десятка и сумел наподдать  зачинщику драки, имевшему наглость отобрать у него бутылку водки. Конечно, против задиристых собутыльников Рыбакова Куйнурм оказался бессилен. Очевидец произошедшего, Иван Семенович Русаков-Глухарев, до последнего оттягивал явку в суд, хотя поначалу весьма резво дал показания против компании деревенских беспредельщиков. Затем, однако, отыграл назад, сославшись на состояние здоровья. В последнем обращении он недвусмысленно намекнул, что всем будет лучше, если Куйнурм отзавёт заявление или, на худой конец, вычеркнет его, Русакова, из списка ключевых свидетелей. Иных желающих воздать по заслугам виновникам мордобития не нашлось. А ведь, наверняка, имелись и другие очевидцы потасовки, поскольку дело происходило средь бела дня.  Хоть тот же Василий Колбасов!  Но увы, связываться с агрессивными завсегдатаями красногорской корчмы никто не хотел.
Даже собутыльник Куйнурма (не один же он пил водку!) Карл Куслап не явился в суд. Можно представить, сколь некомфортно чувствовал бы себя 50-летний и, судя по всему больной, Иван Русаков, окажись он рядом с  30-летними «отморозками», которых он подвел под уголовную статью.
Куйнурм исправно ходил на все заседания, надеясь восстановить справедливость. Но, увы...
Прямо скажем, унылое зрелище. Одно дело, когда суд не в силах стребовать долг с разорившегося ответчика, совсем другое, когда он бессилен перед очевидным уголовным преступлением. Этакий триумф беззакония...Невиновного человека средь бела дня избили за-ради бутылки водки, а правосудие лишь развело руками. Красногорский урядник Сотник (спустя полгода после происшествия!!!) вяло провел опрос подозреваемых и вполне довольствовался их издевательскими ответами: "побоев не наносил и виновным себя не признаю". Как будто несчастный хуторянин сам себя отделал до посинения.
В конце концов дело закрыли. Сомневаюсь, что подозреваемые пришли к пострадавшему с повинной, покаялись и попросили прощения. Или сошлись с ним на некоей денежной  компенсации за нанесенные побои. Судя по тому, что они демонстративно игнорировали судебные повестки (лишь на одно заседание явился Демид Рекин), собутыльники были уверены, что рано или поздно дело уйдет в песок. Так оно и случилось. Карлу Куйнурму надоело в течении полутора лет обивать пороги полицейских и судебных учреждений в поисках справедливости.  И он вышел из игры...
Такая вот печальная история...





Обращение в "раскол"...

Русификация Прибалтийских (и те только) губерний началась вскоре после восшествия на престол императора Александра Третьего - убежденного русофила и поборника православия. Формальным  сигналом  к смене политического курса послужило назначение новых губернаторов.









В 1885 году во главе Лифляндии стал генерал-майор Михаил Алексеевич Зиновьев (1838—1895). Отныне руководство требовало, чтобы все, поступающие на начальственный стол документы были только на русском (не исключено, что новый хозяин губернии, в отличие от своих предшественников, даже не знал немецкого). Помимо смены языка делопроизводства, первостепенное внимание  уделялось также защите и продвижению православия. Всячески поощрялся и приветствовался переход местных лютеран, старообрядцев и иудеев в «царскую» веру. И соответственно, сурово пресекались попытки вернуть «нестойких духом» обратно в одну из «неполноценных», с точки зрения государственной церкви, конфессий.  Особенно строгий пригляд был за «раскольниками»...


Его Превосходительству, Господину Лифляндскому Губернатору, Генерал-майору Михаилу Алексеевичу Зиновьеву
24 марта 1886 года


«Ваше Превосходительства, Милостивый Государь.
Священник Сааренгофской церкви Дерптского уезда Иоанн Скоропостижный рапортом от 17 сентября 1885 года донес Епархиальному начальству о следующем противозаконном деянии, приписанного к крестьянскому обществу мызы Кокора, Красногорского расколоучителя Леонтия Артамоновича Горушкина (1819 - 1889) прим. автора). У крестьянина мызы Елистфер, деревни Вяльги, Дерптского уезда Ивана Федоровича Семиларского проживала слепая и разбитая параличом  убогая сестра его Татьяна Федоровна Карташева. Слыша  недовольство и упреки брата, что ему, мол, тяжело ухаживать и кормить её, убогую, Карташева упросила брата отвезти её в деревню Красные Горы к родной сестре Ирине Федоровне, от которой затем, спустя немного времени, перешла на жительство к крестьянину Ивану Исаковичу Персидскому, у которого ранее служила 15 лет работницей. 2 июля 1885 года в дом этого крестьянина прибыл вышеназванный расколоучитель Горушкин, и в диком фанатизме насильно окрестил в раскол полуживую Татьяну Федоровну Карташеву, опустив её в чан, наполненный холодною водою, от чего она и умерла на другой день без христианского напутствия святыми тайнами. Он же, Горушкин, скрыв смерть  её от родных,  в первых числах того же месяца  похоронил Карташеву в красногорской моленной по раскольничьему обряду, так что о смерти и погребении её  вышеупомянутый родной брат Иван Федорович Семиларский узнал только 10 сентября. Доказательством насильственности при крещении Карташевой в раскол служит уже то обстоятельство, что она, по словам священника Скоропостижного, более трех лет была разбита параличом и более 10 лет как была поражена слепотою и, следовательно, сама ни в каком случае, не могла идти к расколоучителю Горушкину. Сообщая о сем Вашему Превосходительству, имею честь просить Вас, Милостивый Государь, сделать зависящее распоряжение о производстве следствия по сему делу и о привлечении виновного расколоучителя Горушкина и крестьянина Ивана Исаковича Персидского, приютившего у себя Карташеву и дозволившего совершить над ней, убогою и беззащитною, преступление, к законной ответственности. О последующем же прошу почтить уведомлением.  С совершенным почтением и преданностью имею честь быть  Вашего Превосходительства, Милостивого Государя, усердный богомолец и слуга Даниил, епископ Рижский и Митавский».


Текст  прошения изложен  складным канцелярским языком и в нем чувствуется рука профессионального писаря. Финальные строки, однако, выглядят не столь изящно, поскольку отец  Даниил начертал их собственноручно. Видимо, чтобы Губернатор не сомневался, что епископ Рижский и Митавский лично хлопочет о расследовании этого  вопиющего «преступления». После столь проникновенного "крика души" духовной особы, делу оперативно был дан ход...

Из канцелярии Лифляндского Губернатора 7 апреля 1886 года.
"Препровождая при сем в подлиннике, поступившее к Лифляндскому Губернатору отношение Пресвященного епископа Рижского и Митавского от 27 марта 1886 года о насильственном окрещении в раскол красногорским расколоучителем Горушкиным православной крестьянки Татьяны Федоровны  Карташевой, последствием чего была смерть её, предлагаю Вашему Высокоблагородию провести по сему делу строжайшее  следствие и затем дать делу дальнейший законный ход. Об оказавшемся же по расследовании мне донести".


В середине 1880-х «русификация» прибалтийских губерний  делала лишь первые шаги, поэтому на уездном уровне делопроизводство по прежнему велось на немецком языке, в котором ваш покорный слуга не силен, а компьютерному переводчику  с этакой рукописной вязью не совладать.

Так что ход расследования мне неведом. Но, судя по всему, проходил он по классической схеме и включал в себя допрос всех причастных к делу лиц.
Три года спустя губернское начальство забило тревогу...

14 января 1889 года Начальнику Дерптского уезда.
«Не получая по сие время исполнительного донесения на предложение мое бывшему Дерптскому Орднунгсгерихту от 7 апреля 1886 года за № 3620, по делу об окрещении красногорским расколоучителем Горушкиным православной крестьянки Татьяны Федоровны Карташевой, предлагаю Вашему Высокоблагородию немедленно представить  мне затребованное донесение».
19 января 1889 года Его Превосходительству Господину Лифляндскому Губернатору.
Во исполнение предписания от 14 января сего года имею честь донести Вашему Превосходительству, что следствие против Леонтия Артамоновича Горушкина начато упраздненным Орднунггерихтом вследствие предписания Вашего Превосходительства от 4 апреля 1886 года и по окончании предварительного следствия  передано в Дерптский Ландсгерихт, который ревизионным решением от 7 марта 1887 года определил: не начинать  формального следствия, так как произведенным дознанием не обнаружено никаких улик».



Как видно из вышеизложенного донесения, финал истории вполне оптимистичен. Мой двоюродный прапрадед избежал наказания за "совращение в раскол", поскольку «произведенным дознанием не было обнаружено никаких улик». Проще говоря, несчастная Татьяна Федоровна  скончалась не от холодной воды, а в силу естественных причин, к коим "расколоучитель" Горушкин не был причастен. Трудно, конечно, винить Ивана Семиларского, которому парализованная сестра стала непомерной обузой. Однако, если ты собственноручно отказался от немощной родственницы и передал её практически в чужие руки (у родной сестры Карташева не задержалась, а Иван Персидский - всего лишь бывший работодатель), то логичнее было бы выразить людям признательность, а не сыпать на их головы проклятия. Разбитая болезнью женщина упокоилась с миром и перед смертью перешла  в «раскол», поскольку прекрасно понимала, что в этом случае старообрядцы
позаботятся о её бренном теле, а душа по любому найдет путь к Богу, где и обретет покой...

Фраза "
предложение мое бывшему Дерптскому Орднунгсгерихту" означает, что во второй половине 1880-х местная адмистрация подверглась основательной реорганизации. Возможно, этим можно объяснить тот факт, что в течении двух лет результат расследования не удосужились отправить "наверх", так что Рижской канцелярии  пришлось строго напомнить уездным службистам об их прямых обязанностях.

В первые годы «русификации» губернская бюрократия на какое-то время стала трехъязычной. На самом верху уже перешли на русский, в среднем звене (уезды - города) по-прежнему в ходу был немецкий, а на низовом уровне (волости - поселки) набирал силу язык большинства  населения, в данном случае - эстонский. Позже германское  наречие будет полностью вытеснено из сферы делопроизводства и все лифляндские чиновники окончательно овладеют кириллицей.

Любопытно, что повестка в суд, врученная  Леонтию Горушкину, написана на эстонском. И это в 1886 году!!! Видимо потому, что выдана она была Кокоровским волостным правлением, которому административно подчинялась  деревня Красные Горы. Писарь-эстонец, судя по всему, прекрасно владел русским языком: слово «detsembriks“ и «Красные Горы» написаны явно одним почерком.
Старообрядческий наставник рядом  с подписью, видимо, для убедительности, поставил три креста. Или, может, расписался не он, а более грамотный член семьи? Этого мы уже никогда не узнаем...
Такая вот история...






На главную                          Немного истории (продолжение)

Немного истории...










Из серии «Красногорский криминал»
Выпил, подрался - в тюрьму...
С приходом советской власти многое изменилось в жизни красногорских  обывателей, но один прискорбный атрибут местных будней остался неизменным. Мои односельчане настолько крепко сидели на спиртовой «игле», что даже марксистко-ленинская идеология оказалась бессильна перед  этой пагубной привычкой. Следствием неуёмного потребления алкоголя были многочисленные  случаи рукоприкладства на городских улицах...
Пахурин Матвей Иванович к 25 годам уже имел за плечами как боевое, так и криминальное прошлое. В ноябре 1944 года 18-летний парень был мобилизован в Красную армию. В боях за  Курляндию совершил подвиг: под огнем противника вынес с поля боя тяжелораненого офицера, за что удостоился  медали «За Отвагу».


К сожалению, послевоенная жизнь вчерашнего фронтовика героизмом не отличалась.Чуть ли не с первых дней она пошла наперекосяк. И виной всему пристрастие Матвея Ивановича к алкоголю. Чрезмерное увлечение горячительными напитками  провоцировало в нем такую агрессию и буйство, что последствия не заставили себя долго ждать. С конца 1940-х Пахурин практически безвылазно пребывал в местах заключения. Едва выйдя на свободу, он тотчас же попадал в очередной криминальный переплет и вновь отправлялся за решетку...
Первый раз герой этой истории всерьез оступился в 1948 году. К сожалению, суть дела мне неизвестна но, судя по статье и приговору, речь шла о достаточно серьезном правонарушении.

Ст. 73 УК РСФСР (выдержка): "Подстрекательство несовершеннолетних или привлечение их к участию в различных преступлениях..."
Ст. 74 УК РСФСР (выдержка):

"Если хулиганские действия заключались в буйстве или бесчинстве, или совершены повторно, или упорно не прекращались, несмотря на предупреждение органов, охраняющих общественный порядок, или же по своему содержанию отличались исключительным цинизмом или дерзостью..."



Протокол допроса задержанного Пахурина Матвея Ивановича 1926 г.р., уроженца г. Калласте, беспартийного, женатого, образование 5 классов, служил в Советской армии в 1944 - 1946 годах, имеет награды: медали «За Отвагу» и «За Победу над Германией», судим в 1948 году по статье 73 часть 1 на 7 лет лишения свободы. Срок отбыл в 1952 году в октябре месяце  с зачетом рабочих дней.
«14-го сентября 1953 года, в девятом часу вечера, меня пригласил в пивную Вильде Калью, который проживает со мной в одном доме. В пивной было много народа и мы с трудом нашли место. Вильде купил по 100 грамм водки и по бутылке пива.  Затем в пивную пришел бригадир строителей Гусаров Маркел. В его присутствии мы еще распили водки и пива. Кто из них покупал, я не интересовался, так как лично у меня денег вообще не было.  Затем Гусаров ушел. Мы пересели с Вильде за другой стол. Я был уже сильно пьян и дальнейшие события  помню смутно. Помню только то, что рядом с нами  сидел Карасев Степан, который подходил к нашему столу и предлагал  вместе с ним купить пол-литра водки. Я ему отказал, заявив, что у меня нет денег. Как позднее мне рассказывал Вильде Калью, к нашему столу подошел какой-то гражданин эстонской национальности, который обозвал меня оскорбительным словом и я его за это, якобы, вытолкал в дверь. За это Карасев хотел ударить  меня стулом по голове, но промахнулся и попал по спине. Я тоже, по рассказу Вильде, взял стул и ударил Карасева. В этой драке мы, по видимому, повредили столы и стулья. Сам я лично об этом ничего не помню. Из пивной меня увел Вильде Калью. Он же положил меня на улице, так как сам я идти не мог. Там меня нашли сотрудники милиции и доставили в отделение. Оказывал ли я сопротивление сотрудникам милиции, не помню».
Вильде Калью Александрович, 1936 года рождения, м/р Калласте, чернорабочий на объекте в Калласте.
«14-го сентября 1953 года я получил зарплату и пригласил своего соседа Матвея Пахурина вместе выпить. Мы зашли в столовую на улице Ынне, где я купил ему 100 грамм водки и бутылку пива, а себе купил только бутылку пива. Когда столовая закрылась, мы перешли в пивную. В пивной я еще купил Пахурину два раза по 100 грамм и по бутылке пива. К нам подошли бригадир  Гусаров и десятник Иванов. Они купили бутылку водки, которую распили вместе с Пахуриным, после чего ушли. После их ухода к нашему столу подошел Карасев Степан, который допил оставшуюся  у нас в стакане водку и предложил Пахурину, чтобы тот купил еще. Пахурин сказал, что у него нет денег и Карасев отошел. В это время по залу ходил Кибина Харри, который учинил с Пахуриным ссору. Они между собой ругались оскорбительными словами. Кибина вскоре ушел. Тогда Пахурин встал из-за стола и начал ругаться с Карасевым Степаном. Во время ссоры Карасев ударил Пахурина стулом, а затем тот ударил Карасева. Во время драки они оба свалились на пол и били друг друга кулаками. Пахурин таскал Карасева за бороду. Во время этой борьбы были опрокинуты столы и стулья. Я силой вывел Пахурина из пивной, а Карасев остался внутри. Я довел Пахурина до дома Степановой и он лег около дома на землю. В это время подошли сотрудники милиции и забрали Пахурина в отделение. Он сопротивлялся и кричал «Караул!».
Кибена Харри 1926 г.р., м/р сельсовет Кокора, без постоянного места работы.
«14 сентября 1953 года я зашел в пивную города Калласте и видел, что Пахурин был в нетрезвом состоянии. Он о чем-то ругался с Горушкиным, который работает шофером в колхозе «21 июня». Кроме того,  Пахурин ходил от стола к столу и ко всем приставал. Пахурин сказал в адрес Горушкина, что он ему «даст». Я спросил Пахурина, за что  он хочет побить Горушкина. Он на мой вопрос ответил, что я, мол, ничего не знаю. Затем я подошел к прилавку, чтобы что-то спросить, как вдруг получил удар по затылку такой силы, что слетела фуражка. Я обернулся и увидел, что передо мной стоит Пахурин. Я спросил у него, за что он меня ударил. Пахурин не ответил. Тут к нам подошел Карасев и тоже спросил, за что Пахурин ударил меня. Пахурин сказал: «Какое твое дело. Тоже хочешь от меня получить?»  и сразу же ударил Карасева. Затем они схватили друг друга и упали на пол. Я пытался их разнять, но они меня не слушали. В результате хулиганских действий со стороны Пахурина были поломаны и разбросаны столы и стулья. Я сразу же после этого пошел домой. Что было дальше, не знаю».
Карасев Степан Степанович, 1905 г.р., проживающий в г. Калласте по улице Оя 12, каменщик на строительном объекте в Калласте.
«14 сентября, примерно в восемь часов вечера, я и Коромнов Антон зашли в пивную города Калласте, чтобы с получки выпить. С нами за стол сели Варунин Алексей и Плешанков Ульян. Вчетвером мы распили три пол-литра водки. После этого я сильно опьянел и о произошедшем хулиганстве помню смутно. Припоминаю, что Плешанков после распития водки ушел. Далее помню, что меня Пахурин Матвей толкал в дверь и нанес мне удар кулаком по глазу. Я ему на это сказал: "Мотька, за что ты меня бьешь". В отношении того, что я стулом ударил Пахурина, я ничего не помню. Как я ушел домой, тоже не помню».
Горушкин Иван Яковлевич, 1923 г.р., проживает в городе Калласте улица Выйду 85.
«14 сентября 1953 года я после бани зашел в пивбар города Калласте, где купил для себя 150 грамм водки и бутылку лимонада.  Некоторое время спустя ко мне подсел Кибина Харри, у которого было куплено 100 грамм водки. В это же время в баре находился и Пахурин Матвей, который был в сильном опьянении и выражался нецензурно. Он стал говорить гражданину Кибина  угрожающие слова, что я, мол, с таким толстым, как ты,  тоже справлюсь. Вскоре после этого я из пивного бара ушел домой и что было дальше, не знаю».



Из приговора от 8 октября 1953 года:
"Пахурина Матвея Ивановича признать виновным по ст. 74 часть 2 УК ЭССР и осудить на 4 года ИТЛ с поражением в гражданских правах на три года..."



Попытка обвиняемого обжаловать приговор успеха не имела. И это при том, что он использовал смягчающие вину уловки, такие как "первым начал не я", "пострадавший и свидетели сами были пьяны", "дома осталась беременная жена с малолетним ребенком".


За поломанные в пьяном кураже стол и стул наложили арест на принадлежавшего Пахурину поросенка, "качественное состояние" которого оценили в 100 рублей...

То ли с поросенком что случилось, то ли выяснилось, что Матвей Иванович к нему отношения не имеет, но изымать домашнее животное не стали. А больше с осужденного взять было нечего... 


Исполнительный лист Алатскивского Потребкооператива, в ведении которого находился пострадавший пивной бар, отправили по месту отбытия заключенным наказания - в исправительно-трудовой лагерь на станции Ерцево Архангельской области...

Едва выйдя на свободу после очередной отсидки Пахурин вновь взялся за старое. На первых порах отделывался штрафами и недолгими арестами. В сентябре 1957 года оступился всерьез...



Из показаний Пахурина Матвея Ивановича:
«9 сентября 1957 года я находился в пивбаре города Калласте, где распивал спиртные напитки. В 21.00 пивбар закрылся и я с Колбасовым Иваном вышел на улицу. Здесь я встретил свою жену, Лансберг Клавдию, у которой взял 10 рублей. Мы с Колбасовым пошли обратно в бар, так как продавщица еще находилась внутри. Мы постучали и попросили продавщицу Соколову продать нам две бутылки пива. Она продала, и мы стали распивать пиво на крыльце бара.  В этот момент к пивбару подошел незнакомый нам мужчина, который открыл наружную  дверь и при этом опрокинул наши две бутылки с пивом, которые стояли на крыльце. Колбасов Иван потребовал от незнакомца уплатить за пиво, которое тот разлил. Последний ответил, что это пустое дело и стал уходить, не уплатив за пиво. Я взял его за руку и потребовал уплатить, но он ударил меня кулаком в область лица, а сам побежал к дороге, то есть на улицу Выйду, где стояла грузовая машина. Он хотел сесть в машину, но я догнал его и схватил  за полу пиджака, после чего  ударил в область лица. В этот момент подбежал Колбасов и также ударил этого гражданина. Я сцепился с незнакомцем, и мы упали на землю. Когда мы лежали на земле, то Колбасов ногой один раз ударил этого человека. Тот стал на эстонском языке звать на помощь. Я поднялся и мы с Колбасовым ушли, а гражданин остался на месте. Я его лежачего не избивал. Я его ударил всего один раз, когда догнал.  Машина, в которую хотел сесть незнакомец, сразу же уехала в сторону Пала.  Когда мы с этим гражданином лежали на земле, то на улице собралось много женщин, которые называли мою фамилию и Колбасова. Я на этом месте потерял свою фуражку. Позднее ходил её искать, но нигде не нашел.  Этого эстонца я ударил за то, что он разлил наше пиво и ударил меня первым».
Из показаний Оялилль Пауля, 1905 г.р., столяр:
«Пахурин около пивбара хотел мне нанести удар бутылкой, но я рукой перенял удар. Тогда Пахурин схватил меня сзади и не пускал сесть в машину. В это время второй мужчина, который был рядом с Пахуриным, нанес мне удар кулаком в область лица. Я упал на землю. Когда я лежал на земле, то меня избивали кулаками и ногами. Кто из них чем, я не знаю. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, то лежал в проулке около одного дома. Пахурина рядом не было. Я был весь в крови. Как попал в проулок, не помню. Я Пахурина, а также его друга, который сбил меня с ног, не ударил ни одного раза».



Из апелляционного прошения Пахурина Матвея Ивановича:
«9 сентября 1957 года в 8.30 вечера я, Пахурин Матвей, зашел в пивбар города Калласте, чтобы выпить две бутылки пива. Там я встретил Колбасова Ивана Яковлевича. Он пришел за мой стол и попросился сесть и выпить пива. Я разрешил.Так как времени было уже много, то продавщица Соколова поторопила нас и мы, конечно, безоговорочно вышли. В это время моя жена, Лансберг Клавдия, шла на работу мимо пивбара. Я попросил у неё 5 рублей денег на две бутылки пива, а она дала 10 рублей. Мы с Колбасовым попросили продавщицу Соколову продать нам две бутылки пива. Она продала и мы, чтобы не задерживаться долго,  решили тут же на крыльце распить пиво, чтобы вернуть продавщице обратно бутылки, хотя за них было заплачено. В это время к пивбару подошел незнакомый нам мужчина и заходя внутрь, пролил две бутылки пива, так как дверь бара открывается наружу. Возможно, он и не заметил, что сделал.  При выходе из пивбара мы с Колбасовым попросили, чтобы он уплатил за разлитое пиво или откупил его обратно. Гражданин Оялилль отказался от уплаты ( в настоящий момент мне  известна его фамилия), мотивируя тем, что он не проливал наше пиво. Но факт был налицо: бутылки лежали на земле вместе со стаканом. В это время подошел еще один гражданин, и они с Оялиллем начали разговаривать. Я понял, что это его знакомый и также указал ему на пиво. Тот ответил, что сам заплатит, но не уплатил, а развернулся и пошел к машине. Вместе с ним пошел и Оялилль. Я его остановил и попросил объяснений за пролитое пиво, но он не хотел разговаривать и пытался сесть в машину, которая стояла неподалеку. Тогда я его взял за полу пиджака, чтобы удержать. Но он в этот момент ударил меня в область лица и побежал к машине. Я догнал его  и также ударил, так как он пытался сесть в машину, чтобы уехать. В это время подбежал Колбасов и со всего размаху ударил Оялилля в область лица. Мы с Оялиллем упали в проулок двух домов. Он кричал и звал на помощь.  Когда я освободился от Оялилля, то отчетливо видел, как Колбасов бил его ногами. Женщины, собравшиеся неподалеку, стали кричать, что, мол,  вы делаете. Я развернулся и ушел. Я Оялилля  лежачего не бил. Я ударил его только один раз. Во время суда Оялилль не показал все то, что говорил на следствии, а стал все вину сваливать на меня, так как он был во время суда не в трезвом состоянии. Колбасов с Оялиллем и другими свидетелями сидели в столовой и распивали спиртные напитки, что на суде подтвердила одна женщина, фамилии которой я не знаю. Оялилль во время суда был полностью  разоблачен, но суд не принял  это во внимание. Неужели нет справедливости и суд  вынес мне такое суровое наказание только за то, что я был ранее судим. Я, Пахурин Матвей Иванович,  прошу Верховный Суд рассмотреть мое дело и смягчить приговор, так как он является сильно жестоким. Конечно, я осознал, что мой поступок был несправедливым  и хулиганским и даю честное бывшее воинское слово, что этого больше не произойдет и я оправдаю ваше доверие. Мое здоровье нарушено во время Отечественной войны, за что я был демобилизован из рядов Красной армии в 1946 году. Я награжден медалью «За Отвагу» и «За Победу над Германией». Прошу вас не отказать в моей просьбе и разобрать мое дело по справедливому советскому закону».
Из апелляционной жалобы Колбасова  Ивана Яковлевича:
«Мне 40 лет и за это время против меня ни разу не выдвигали обвинения в избиении кого-либо. Даже потерпевший Оялилль не обвиняет меня, а утверждает, что он не вполне уверен, что я атаковал его, а не пытался разнять, когда он сцепился с Пахуриным. В действительности, у меня была именно такая цель. Если я при этом случайно ударил Оялилля, то лишь по причине плохого зрения. У меня потеря зрения 90 процентов, поэтому был освобожден от военной службы. Несмотря на мою инвалидность, я с детских лет трудился и имею хорошую характеристику с последнего рабочего места. Сейчас  я работаю каменщиком и надеюсь искупить вину хорошей работой. Работая на строительном объекте, я  принесу больше пользы обществу, чем находясь в заключении в тюрьме для инвалидов.
Прошу также учесть и мое тяжелое семейное положение. На моем содержании жена на последнем  месяце беременности, а также старая ( 76 лет) мать и несовершеннолетняя дочь.  В случае утраты мною свободы, семья окажется в тяжелом материальном положении, в результате чего дочь не сможет закончить школу. Исходя из всего вышесказанного, прошу Калластеский районный Суд  изменить решение в части наказания меня и заменить один год лишения свободы на исправительные работы по месту жительства».

"Решение Народного суда Калластеского района от 22 октября 1957 года в отношении Пахурина Матвея Ивановича и Колбасова Ивана Яковлевича вступает законную в силу. Кассационные жалобы подсудимых оставлены без удовлетворения".


Снисхождения мои односельчане не дождались. Матвей Иванович просил снизить срок заключения, а Иван Яковлевич умолял осудить его условно. Увы...
Несоизмеримо более мягкий приговор Колбасову можно объяснить отсутствием в его биографии уголовных прецедентов и положительной характеристикой с места работы. Пахурин этим похвастаться не мог...



Фуражку, забытую на месте преступления, вернули "по принадлежности". И то хорошо...

Такая вот история...



На главную                                Немного истории (продолжение)



Немного истории...








Семейные тяжбы Конона Мошарова...



Во второй половине 19 века в Красных Горах проживал состоятельный купец Конон Максимович Мошаров. Он держал в деревне торговую точку и скорняжный заводик. В газете „Olevik“ за 1883 год нашел рекламу его предприятия.


С большой долей вероятности можно утверждать, что поселился кожевенных дел мастер в здешних краях в промежутке между 1855 и 1869 годами. В переписи 1855 года его имени ещё нет, а в 1869 году новопоселенец  уже "засветился" в одном малозначительном судебном деле. Семья Мошаровых до переезда в Красные Горы, по всей видимости, проживала во Пскове. По крайней мере, старший сын Конона Максимовича - Иван числился купцом 2-й гильдии именно в этом губернском городе. В 1895 году глава семейства отошел от дел и продал (или передал) свой  кожевенный заводик вышеупомянутому Ивану, который, в свою очередь, сдал его в аренду младшему брату Николаю, поскольку тот постоянно проживал в Калласте. Дабы защитить свой капитал  от каких-либо неожиданностей Иван Кононович, на всякий случай,  дал в газете "Postimees" от 10 ноября 1897 года нижеследующее объявление:


«Сим сообщаю, что 10 августа 1895 года я приобрел у Конона Мошарова все его движимое и недвижимое имущество, расположенное в Юрьевском уезде, на территории мызы Кокора, в деревне Калласте и передал это имущество в аренду своему брату Николаю Кононовичу Мошарову. В случае, если Конон или Николай Мошаровы это имущество кому либо продадут, заложат или сдадут в аренду, я тотчас же заберу его обратно по доброй воле или через суд, поскольку являюсь его безраздельным собственником.
Псковский купец 2-ой гильдии Иван Кононович Мошаров».

Как говорится, «дружба — дружбой, а денежкам — счет».
В 1899 году новый собственник в той же газете сообщает, что начиная с июля 1899 года готов сдать свою кожевенную фабрику в Калласте в аренду заинтересованным лицам. По всей видимости, внутрисемейный  бизнес не сложился...


Примерно в это же время престарелый глава семьи начинает судебные тяжбы со своими близкими, прежде всего с сыном Николаем и супругой Пелагеей Гавриловной, в девичестве Гринкиной. Она была второй женой Конона Максимовича и матерью его, как минимум 5-х детей: сына Ивана (1882) и дочерей Ирины (1879), Евдокии (1887), Елены и Марии. У меня сложилось впечатление, что на старости лет Конон Максимович в буквальном смысле не вылезал из судов.  Он каждый год инициировал с десяток гражданских исков. Чаще всего речь шла о взимании долгов с нерадивых клиентов, "забывших" вернуть деньги за взятый взаймы товар. Но немало было и встречных заявлений, когда ответчиком выступал сам Мошаров.  За непокрытые вовремя  финансовые обязательства в конце-концов была описана и  распродана практически вся его домашняя утварь. Что стало причиной столь безрадостного на склоне лет материального положения Конона Максимовича, я выяснить не смог. Ведь, если сын Иван выкупил у отца кожевенный заводик, то родителю должно было хватить денег на последующее житьё-бытье. Или же семейное предприятие настолько  погрязло в долгах, что вчерашний хозяин, отойдя от дел, мог рассчитывать лишь на благосклонность своих взрослых детей? Не знаю.
Стоп. Уже после написания этого поста читательница Татьяна из Южно-Сахалинска поделилась со мной документом, подтверждающим, что герой этой истории продал кожевенное производство, надворные постройки и сушильню для снетка сыну Ивану за кругленькую сумму в 4500 рублей.



Последнее исковое заявление Конон Мошаров положил на стол волостного судьи в 1906 году. Поскольку подробный учет рождений, смертей и браков обитателей Калласте ведется лишь с 1914 года, а наш герой после этой даты ни в каком качестве в метрических книгах не упоминается, можно сделать вывод, что Конон Максимович скончался в промежутке между 1906 и 1913 годами включительно...
Из искового заявления Конона Мошарова от 10 августа 1898 года:
«В 1896 году апреля 15 дня я продал моему сыну Николаю лошадь за 25 рублей, корову за 25 рублей, шубу за 25 рублей и борова за 10 рублей, а также за пастбище для коровы уплатил Густаву Сеппу  6 рублей 50 копеек товаром. Итого 91 рубль 50 копеек. До сего времени я не получил от сына Николая за вышеозначенные предметы денег, вследствие чего покорнейше прошу взыскать с него в мою пользу 91 рубль 50 копеек. Свидетели из Красных Гор: Пелагея Гавриловна Мошарова, Анна Федоровна Ершова, Афанасий Семенович Шварцев».
Из протокола судебного заседания:
"По вызову явились стороны и свидетели: Пелагея Мошарова и Анна Ершова. Афанасий Шварцев выбыл. Истец Конон Мошаров поддерживает исковое требование, ответчик Николай Мошаров отрицает иск, объясняя, что лошадь, корову, шубу и борова он от Конона Мошарова не покупал и про пастбище ничего не знает. Конон Мошаров остался при своём заявлении, объясняя, что шуба принадлежала ему. Николай Мошаров просит допросить приведенного им свидетеля Карела  Вилипа о том, что он никаких вещей у истца не покупал.
Допрошенная по отобрании подписи о присяге, Пелагея Мошарова показала, что она жена истца и знает, что в 1896 году Мошаров, действительно, купил на свои деньги корову за 25 рублей, лошадь за 25 рублей, борова за 10 рублей и послал все это на кожевенный завод сыну Николаю, от которого денег так и не получено. Одну шубу Мошаров также дал своему сыну. Шуба была подержанная, а новая стоит 40 рублей. Густаву Сеппу было дано за пастбище для коровы, находившейся у Николая Мошарова, товаром 6 рублей 50 копеек. На каких условиях Мошаров отдал вышеозначенные предметы сыну, ей неизвестно.
Карел Вилип показал, что он находился в качестве рабочего на кожевенном заводе Николая Мошарова и потому хорошо знает отношения сторон.  Лошадь купил он, свидетель, на ярмарке в Муствеэ за 20 рублей, каковые получил от Конона Мошарова, заведующего в то время еще кожевенным заводом.  Лошадь эта находилась при заводе и Конон Мошаров  часто употреблял её для своих поездок. Через три года лошадь по старости убили и шкуру доставили Конону Мошарову в лавку. Конон Мошаров, действительно, одну корову приобрел на завод, которую осенью того же года, по его приказу, зарезали и мясо раздали коновалам, а шкура по выделке досталась опять же истцу. Одного борова за 5 рублей истец купил для завода, где вскоре этого поросенка, по приказу Мошарова,  зарезали, а свинину поделили. Так как Конон Мошаров в то время сам заведовал кожевенным заводом, то он не вправе требовать от Николая Мошарова вознаграждения. Через три года Николай Мошаров получил кожевенный завод от старшего брата Ивана Мошарова в аренду, и истец с того времени  к нему не касался. Спорную шубу Николай Мошаров от истца не получил, а наоборот, он, свидетель, купил её от пристава при публичной продаже  имущества Конона  Мошарова. За пастбище для коровы истец должен был уплатить сам, а не требовать с Николая Мошарова».

Нестыковки в этом деле видны  невооруженным взглядом.
1. Мошаров купил лошадь, корову и борова в то время, когда сам ещё управлял кожевенным  заводом, а значит, какое-то время пользовался приобретенным имуществом в своих интересах. Шкуры убитых животных он также забрал в свой магазин. В подобной ситуации требовать от сына выплаты полной стоимости товара, по меньшей мере, странно.
2. Лошадь истец оценил в 25 рублей, а согласно показаниям Карела Вилипа, её покупная цена была на 5 рублей меньше.
3. Шуба не досталась Николаю, а была продана за долги самого Конона Максимовича, поэтому последний вряд ли имел право на компенсацию.
Видимо, Конон Максимович тоже посчитал, что шансов на победу у него маловато и решил отступить...


"По вызову стороны выбыли. Суд постановил: дело производством прекратить"

Как выяснилось позже, отступление было временным...


Два года спустя глава семьи вновь обратился в суд по тому же делу, в надежде, что на сей раз сын будет более сговорчивым, а фемида, напротив, жестче и требовательнее. Исковое заявление пришлось слегка подкорректировать: лошадь и корова остались, боров уже не упоминался, а вместо шубы появился булочный ящик.
Из протокола судебного заседания:
«Конон Мошаров из деревни Красные Горы заявил, что Николай Мошаров остался ему должен за корову, коня и булочный ящик 90 рублей. Вследствие  сего просит Суд разобрать это дело, вызвать и допросить в качестве свидетелей Пелагею Гавриловну Гринкину, Анну Федоровну Ершову и Карела Вилипа и обязать ответчика к уплате ему, Мошарову, 90 рублей».
«Свидетель Карел Вилип показал, что Конон Мошаров, действительно, купил для рабочих кожевенного завода одну корову, которую после убили. Завод принадлежал в то время Конону Мошарову. Убил корову сам свидетель по приказу Николая Мошарова, который объяснил, будто Конон Мошаров ему дал такое распоряжение. Часть мяса взял себе истец, а остальное работники  завода съели. Свидетель также, по приказу истца, купил одну лошадь за 20 рублей, которая работала при кожевенном заводе, а потом была по дряхлости убита. Шкура осталась при заводе. Большое зеркало и булочный ящик,  по указанию самого истца, были Судебным приставом описаны и проданы с аукционного торга. По делу больше ничего показать не знает».
Из постановления Алатскивского волостного суда от 18 августа 1900 года:
«По показанию Карла Вилипа истцом была куплена для кожевенного завода одна корова стоимостью 25 рублей и лошадь стоимостью 20 рублей, каковые, по распоряжению ответчика, были убиты, а шкуры присвоены им. Последний же на суде не показал, что он сделал это с согласия истца и потому суд полагает ответственным вознаградить за эти предметы истца, при том стоимость коровы определить в 15 рублей, а стоимость лошади в 5 рублей. Большое зеркало и пекарский ящик, по показаниям самого истца, были описаны судебным приставом и проданы с аукционного торга, вследствие чего иск относительно этих вещей удовлетворен быть не может».
По всей видимости, Волостной Суд рассудил, что нашел в этом курьезном деле золотую середину: с одной стороны, иск удовлетворен, с другой, заявленная Мошаровым сумма снижена более чем в четыре раза. Но блюстители закона просчитались. Обе стороны подали апелляцию в так называемый Юрьевский  Верхний Крестьянский Суд. Естественно, по разным причинам. Конон Максимович посчитал 20 рублей недостаточной компенсацией его материальных затрат пятилетней давности, а Николай вообще не собирался платить, поскольку не признавал претензии отца.
Резолюция вышестоящей инстанции расставила в этом семейном споре все точки над „i“

«Выслушав в открытом судебном заседании гражданское дело по иску Конона Мошарова с Николая Мошарова на 90 рублей, поступившее по апелляционным жалобам обоих сторон на определение Алатскивского Волостного Суда от 18 августа 1900 года, Суд нашел, что требование вознаграждения за лошадь и корову подлежит отказу на том основании, что они были употреблены в пользу самого истца и рабочих, содержимого им, истцом, завода. Требование же на зеркало вовсе не подлежит рассмотрению суда, так как о нем первоначально не было заявлено.  Наконец, требование вознаграждения за булочный ящик подлежит отказу, потому что ящик был описан к продаже по собственному требованию истца и даже его указанию, а потому он и сам должен  нести последствия этого, тем более, что он не доказал и не сослался на то, чтобы он почему то был введен в заблуждение, в каковом только случае и мог бы требовать вознаграждения от ответчика в размере обогащения, а потому суд определил: в иске Конону Мошарову отказать, решение Алатскивского волостного Суда отменить, взыскать с Конона Мошарова в пользу Анны Ершовой 2 рубля 50 копеек за три дня и Анны Дудкиной 2 рубля за два дня».

Затеянная Кононом Мошаровым в 1898 году судебная тяжба с сыном бумерангом ударила по нему самому. Бедный истец не только не получил желанную сумму, но и вверг себя в расходы на 4 с половиной рубля, выплатить каковые оказался не в состоянии. Прибывшая для описи имущества должника комиссия лишь развела руками...


"Мы, нижеподписавшиеся домовладельцы и оседлые в Красных Горах Федор Астафьевич Лодейкин и Иван Гаврилович Гринкин, под личною и имущественною нашею ответственностью, а также под готовностью подтвердить наше показание присягою, удостоверяем, что означенный в настоящем акте недоимщик Конон Мошаров движимым или недвижимым имуществом не владеет, а приискивает себе пропитание от сына Ивана Мошарова, почему он, как находящийся в совершенной бедности, не в состоянии уплатить следуемых с него недоимочных денег".

Судя по всему, Иван Мошаров взял своего престарелого отца на полное обеспечение. Не думаю, что Конон Максимович пребывал, выражаясь канцелярским стилем, "в совершенной бедности". Скорее всего имущество, каковым он на тот момент пользовался, было предусмотрительно переписано на старшего сына и с юридической точки зрения
оказалось недоступным для судебных приставов. Кстати, в подобной ситуации наш герой ничем не рисковал, обращаясь с жалобами в суд. В лучшем случае, его ждала финансовая выгода, в худшем, потрепанные нервы. Зато, никаких тебе судебных издержек и выплат свидетелям в случае проигранного иска. По всей видимости, Конон Мошаров считал, что Николай, в отличии от Ивана,  не выполняет своих финансовых обязательств перед отцом. Посему отношения между ними были весьма и весьма напряженными, а судебные "разборки" следовали одна за одной...
Из протокола Алатскивского волостного суда от15 января 1899 года:
"По вызову явился истец, ответчик Николай Мошаров выбыл. Истец Мошаров объяснил, что по решению Мирового судьи 5-го участка Юрьевско-Верроского округа, сын Николай Мошаров обязан уплатить ему на содержание с декабря 1896 по декабрь 1897 года 100 рублей, а теперь требует также с марта 1898 по январь 1899 года также 100 рублей, ввиду того, что Николай Мошаров имеет средства, а он, Конон Мошаров, с малолетними детьми никаких средств к содержанию  не имеет. Каким имуществом сын Николай владеет, истец указать не смог. Постановлено: разбор дела отложить на 29 января сего года и вновь вызвать стороны. Истцу поручено явиться".


По всей видимости, на сей раз отец с сыном пришли к компромиссу и продолжать тяжбу не стали...
Из протокола заседания Алатскивского волостного суда от 25 сентября 1898 года:
"Явился Конон Мошаров из деревни Красные Горы Кокоровской волости заявил, что одна наковальня, полученная им от крестьянина Карла Петсо, осталась на кожевенном заводе, которым теперь заведует его сын Николай Мошаров. По решению Волостного Суда он, заявитель, обязан возвратить эту наковальню Карлу Петсо или же выплатить стоимость таковой в размере 10 рублей 20 копеек. Между тем Николай Мошаров отказывается выдать оную наковальню с кожевенного завода, вследствие чего истец просит суд разобрать это дело и вызвать ответчика Николая Мошарова, живущего в деревни Красные Горы, а также свидетелей - Карла Петсо и Даниэля Леттика, и постановить решение, коим обязать ответчика Николая Мошарова выдать наковальню или же уплатить стоимость 10 рублей 20 копеек".

На сей раз Николай не рискнул пойти ва-банк и стоять до конца, как в в деле о корове и лошади. Получив права на завод, он автоматически приобрел и ответственность по всем обязательствам прежнего владельца. Наковальню, судя по всему, Конон Максимович, в своё время "прихватизировал" у Карла Петсо, а теперь последний через суд потребовал её обратно.

Финансовые и имущественные "непонятки" случались у Конона Мошарова не только с сыном, но и с супругой - Пелагеей Гавриловной Гринкиной (1849 - 1935).

Из протокола судебного заседания:

"23 ноября 1899 года явился крестьянин Конон Максимович Мошаров, жительствующий в деревне Красные Горы Кокоровской волости, и заявил, что 5 августа 1897 года он, по просьбе волостного писаря Аугуста Вирупа, дал свою мебель, как то: диван, один стол, три кресла и 6 стульев в Кокоровский волостной дом  на временное употребление, по поводу приезда господина Губернатора. Однако, жившая вместе с ним крестьянка Пелагея Гавриловна  Гринкина, без его позволения потребовала мебель обратно от волостного писаря Вирупа, и по дороге всю поломала, вследствие чего он, Мошаров, понес убыток на сумму 63 рубля. Прошу Суд разобрать это дело и обязать ответчицу Гринкину к уплате в его пользу 63 рубля вознаграждения за поломанную мебель.
Допрошенный по отобрании присяги Аугуст Вируп  показал, что он, действительно, в 1897 году просил от Мошарова на временное употребление мебель: диван, стол, два кресла и 6 стульев. В его, Вирупа, отсутствие эти вещи были увезены на лошади жителем деревни Красные Горы неким Кромановым, который, однако, на дороге всю мебель поломал, так как лошади понеслись. Кроманов рассказал свидетелю, что мебель эту привезти приказала Пелагея Гринкина, жившая в то время вместе с Кононом Мошаровым. Мебель эту свидетель оценивает примерно в 70 рублей.
Ответчица Пелагея Гринкина не признала иск правильным и заявила, что мебель, данная на временное употребление в Кокоровское Волостное правление, принадлежит лично ей и была куплена от судебного пристава. По её приказу Кроманов, действительно, вывез из Волостного дома один диван, 1 стол, два кресла и два стула, но по дороге все поломал. От судебного пристава никакой расписки относительно купленных вещей она не получала. Эти вещи ранее принадлежали Конону Мошарову и подлежали продаже по взысканию с него долга. Расписку господина пристава взял себе Конон Мошаров. Истец Конон Мошаров объяснил, что спорная мебель приставом описана никогда не была. Описано было прочее его имущество. Ответчица Гринкина объяснила, что мебель дала она по просьбе волостного писаря Вирупа. Она жила вместе с Кононом Мошаровым как семья и потому была вправе распоряжаться имуществом. Мира между сторонами не последовало".


"7 января 1900 года Алатскивский волостной суд, выслушав словесные объяснения сторон, нашел, что показаниями свидетеля Августа Вирупа, им от Конона Мошарова были взяты на временное употребление: один диван, 1 стол, 2 кресла и 6 стульев, стоимостью, по мнению свидетеля, 70 рублей, каковые вещи, по распоряжению Пелагеи Гринкиной, увез из Кокоровского волостного дома некий Кроманов и на дороге поломал. Посему ответчица Гринкина является виновным лицом в причинении этого убытка. Ответчица Гринкина на суде не доказала, что вещи эти принадлежат ей, и что она купила их от судебного пристава. По показаниям свидетеля Вирупа, имелось лишь два кресла, посему иск Мошарова должен быть уменьшен на стоимость одного кресла, то есть на 5 рублей, и подлежит удовлетворению в сумме 58 рублей".



Думаю, не случайно Пелагея Гавриловна упирала на то, что мебель фактически принадлежит ей.  Скорее всего, описанное за долги и подлежащее продаже имущество Конона Мошарова было спасено супругой, которая сама или посредством своего брата - Ивана Гринкина, внесла залог, дабы снять арест с фамильного гарнитура. А расписку, выданную судебным приставом, по родственному отдала в руки мужа. Когда отношения с сожителем разладились, концов уже было не сыскать. С другой стороны, почему Пелагея Гавриловна  не позвала на помощь брата, могущего подтвердить, что Конон Мошаров мебелью уже не распоряжается? Или истец прав и вышеозначенная домашняя утварь описи не подлежала? Кто теперь знает.
По всей видимости, после (или в разгар) этого судебного прецедента Гринкина окончательно рассорилась со своим благоверным. Последний вдогонку "вчинил" ей еще один иск...
Прошение
"19 декабря 1900 года в Алатскивский Волостной Суд крестьянина Конона Мошарова, жительствующего в деревне Красные Горы Кокорской волости, по делу с крестьянки Пелагеи Гринкиной, жительствующей там же, прошение.
Обстоятельства дела следующие: Пелагея Гринкина похитила от Мошарова вещи, а именно: камод стоимостью 25 рублей, туалетный стол 15 рублей, один шкаф - 15 рублей, две кровати по 12 рублей. Итого 94 рубля. Эти вещи она выкрала, но куда неизвестно. При сем покорно прошу Алатскивский волостной суд  вызвать Гринкину и взыскать с неё за похищенные вещи 94 рубля и, кроме того, прошу возложить на неё все судебные по делу издержки».

Поскольку речь шла о "краже", дело переквалифицировали в уголовное. Однако, позже суд счёл, что признаки воровства в этом случае неочевидны. Думаю, Гринкина, съезжая от мужа, лишь забрала свою собственную мебель. Возможно, эти вещи ранее и принадлежали истцу, но были описаны за долги и выкуплены ответчицой или её братом. Воистину Конон Мошаров был мастер требовать назад не принадлежащее ему имущество...
На первое заседание  ответчица не явилось. Рассмотрение дела перенесли на 16 марта 1901 года.


Вчерашние супруги в очередной раз сумели "разрулить" ситуацию...
В "разборки" с мебелью Конона Мошарова оказался вовлечен и его шурин, брат Пелагеи -  Иван Гаврилович Гринкин (1856 - 1910).


Прошение.
"От крестьянина Ивана Гринкина, жительствующего в деревне Красные Горы, прошение.
25 ноября 1897 года явился крестьянин Кокорской волости Карл Вярв в дом Конона Мошарова и приказал описать мое имущество, а именно шкаф.  Покорно прошу Суд освободить от ареста данный шкаф, потому что этот шкаф принадлежит мне, а не Мошарову. Дело в том, что как шкаф, так и прочая мебель в доме Мошарова куплена мною от судебного пристава Соколова и уплочено за это 200 рублей при свидетелях. Покорно прошу вызвать и допросить этих свидетелей: Карла Тубина, Августа Вирупа и Ивана Будашева. Кроме того, прошу освободить от описи мой шкаф".
Из протокола судебного заседания от 19 декабря 1897 года:
"Податель искового прошения Иван Гринкин поддержал иск. Ответчик Карл Вярв отрицает иск, а ответчик Конон Мошаров признал иск правильным.
Допрошенный по предупреждении о присяге свидетель Иван Будашев показал, что при свидетелях Гринкин выплатил судебному приставу 200 рублей за описанную у Мошарова мебель. Деньги клал Гринкин на стол, а Мошаров пихнул их дальше в сторону пристава. Какие вещи выкуплены за 200 рублей, свидетелю неизвестно.
Рассмотрев дело, суд нашел, что хотя, по показаниям свидетеля Будашева, Гринкин уплатил судебному приставу 200 рублей, кладя деньги на стол, откуда Мошаров пихнул их дальше к приставу, но этим он не приобрел права собственности на описанные вещи, а равно не установлено, что описанный волостным судом буфетный шкаф был зачислен таковым, а потому, находя иск Гринкина недоказанным, определил...



Думаю, во всех вышеизложенных "мебельных" исках речь идет об одном и том же имуществе, каковое было выкуплено Иваном Гринкиным у погрязшего в долгах родственника. Возможно, по просьбе сестры, на тот момент супруги Мошарова.
Суд не оспаривал тот факт, что истец передал судебному приставу 200 рублей за описанный  домашний скарб Конона Максимовича, однако, служители фемиды сочли  недоказанным, что на данный конкретный буфетный шкаф также был наложен арест. Кстати, бывший хозяин мебели "признал иск правильным", чем косвенно подтвердил, что Гринкин приобрел права на его мебель. Ш
ирокий жест шурина был на тот момент для нашего героя воистину спасательным кругом. Не случайно он подобострастно пододвинул деньги родственника к судебному приставу. О том, что конкретно Иван Гринкин включил в залоговый список, мне неведомо. Но думаю, за 200 рублей он наложил руку на самые ценные предметы домашней утвари должника.
Когда же семейная лодка Мошарова "дала течь" и супруга заявила права на часть имущества, Конон Максимович все "забыл" и с пеной у рта доказывал, что единственным владельцем мебели является он сам, а вчерашняя благоверная тут не причем...

Мошаров Иван Кононович (1858 - 1938), предприниматель, владелец магазина тканей в Таллинне, позже - коммерческий директор фирмы «Текла» в Нарве.
Мошаров Николай Кононович (1860 - 1921), холост, скончался в Калласте от рака брюшины (так в метрической книге).
Такая вот история...


На главную                      Немного истории (продолжение)