Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Удивительное рядом...

Цель моего незамысловатого проекта - собрать воедино информацию о  родном городе, его истории, природе и людях. Собрать по принципу: удивительное рядом. Постараюсь сделать свой журнал понятным и интересным любому, кто забредёт на его страницы... В моём распоряжении просторы интернета, архивы, воспоминания старожилов и простое человеческое любопытство. Читать лучше по темам, нажимая на нижеследующие картинки, но можно и всё подряд.  Итак, поехали...


                                                                                                                            

Немного истории...










Из серии «Суд  да дело»
Три не выигранных  дела...

Красногорский купец Конон Максимович Мошаров был большой мастак по части судебных тяжб. Правда, многие из инициированных им исков по разным причинам потерпели фиаско...
Эпизод первый
«18 июля 1897 года в Алатскивский волостной суд явился Конон Мошаров из деревни Красные Горы Кокорской волости и заявил, что 18 июля сего года в Алатскивском волостном доме, при выходе  из судебной комнаты в свидетельскую, Якоб Алла (Jakob Alla), проживающий также в деревне Красные Горы Кокорской волости, без всякого повода оскорбил его разными непристойными словами, например, таким, как «старый сивый красногорский черт». Вследствие сего Мошаров просит суд разобрать это дело и привлечь Алла за оскорбление к законной ответственности, а также допросить свидетеля Йозепа Калласте (Josep Kallaste) из Кокорской волости».
Из протокола заседания Алатскивского волостного суда от 1 августа 1897 года:
«По вызову явились стороны и свидетель Йозеп Калласте. Конон Мошаров поддержал  обвинение и объяснил, что на днях Якоб Алла в деревне Красные Горы вновь оскорбил его, назвав «разбойником». Тому свидетелем был Тимофей Ермаков, которого просит вызвать в суд и допросить. Допрошенный, после взятия подписки и присяги, свидетель Йозеп Калласте показал, что он не слышал, чтобы Алла оскорбил Мошарова в передней комнате  суда. Более добавить ничего не имеет. Просит вознаграждения за явку в суд. Якоб Алла просит взыскать с Конона Мошарова за клевету три рубля вознаграждения. Мира между сторонами не последовало.  Постановлено: разбор сего дела назначить на 22 августа сего года. Вызвать стороны и свидетеля Ермакова».
22 августа 1897 года
«По вызову явился обвиняемый Якоб Алла, обвинитель Конон Мошаров и свидетель Тимофей Ермаков выбыли без уважительной причины. Якоб Алла просит дело производством прекратить».
От автора:
Весьма странный поворот событий. Как правило, о прекращении дела хлопотал пострадавший,  после того, как  достигал с обвиняемым  взаимовыгодного компромисса. Например, в данном случае, Алла принес бы Мошарову искренние (или не очень) извинения и выплатил компенсацию за необоснованный навет. После чего  Конон Максимович отозвал заявление. Это, так сказать, классическая схема. Но все произошло с точностью  до наоборот. В назначенный день на заседание суда с просьбой о прекращении дела явился сам обвиняемый. Заваривший «кашу» Мошаров, как и акцептированный им свидетель Тимофей Ермаков, по неизвестной причине, выбыли. Возможны следующие варианты:
1. Стороны пришли к некоему соглашению и пострадавший попросил своего недавнего обидчика по случаю «заскочить» в суд и закрыть дело.
2. Заявитель посчитал, что шансов на успешный исход  дела у него нет (например, Ермаков отказался свидетельствовать в его пользу) и решил, пока не поздно, отыграть назад. Зачем тогда вообще затевал тяжбу? Или Алла все же прошелся острым словцом по своему односельчанину и у последнего имелся повод искать защиты со стороны закона. У меня сложилось впечатление, что обвиняемый на процессе чувствовал себя куда увереннее, нежели  «пострадавший». Фактически весь спор свелся к слову против слова. Подтвердить правоту Конона Мошарова оказалось некому. Свидетель Йозеп Калласте, как на грех,  ничего не слышал (или сделал вид, что не слышал). Любопытно, что Алла не довольствовался формальным закрытием дела, а возжелал получить с заявителя три рубля "за клевету" . На ум невольно приходит крылатая фраза: «Да  был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»...
Эпизод второй:
Заявление:
«31 июля  1902 года Господину Мировому судье 5 участка Юрьевско-Верроского округа Конона Максимовича Мошарова, живущего в Красных Горах Кокоровской волости, по делу с обвиняемым крестьянином Николаем Петровичем Кромановым, живущим там же, покорнейшая жалоба.
Николай Кроманов взял у меня сосновый стол стоимостью в 15 рублей на подержание, а когда я хотел взять стол обратно, то Кроманов стол мне не выдал и не согласился уплатить стоимость оного, а также взял без моего ведома с кожевенного завода  телегу-линейку стоимостью 50 рублей, которую  не выдает обратно и стоимость не желает уплатить. А посему я имею честь покорнейше просить  Ваше Высокородие за присвоение соснового стола и телеги привлечь крестьянина Николая Петровича Кроманова к законной ответственности и взыскать с него стоимость стола - 15 рублей и стоимость телеги - 50 рублей. Всего 65 рублей».
«1902 года августа 18 дня я, полицейский урядник Сотник, произвел по сему делу дознание и опросил нижеследующих лиц:
Опрошенный дополнительно заявитель Конон Максимович Мошаров подтверждает жалобу свою от 31 июля и добавить ничего не может.
Опрошенный обвиняемый Николай Петрович Кроманов заявил, что сосновый стол он купил от заявителя Конона Мошарова весною сего года и заплатил ему 5 рублей. Телегу-линейку он взял временно поездить от сына заявителя - Николая Кононовича Мошарова, проживающего в деревне Красные Горы, и принадлежит она  последнему, а не заявителю. А потому виновным себя не признает и более показать не может.
Опрошенный по сему делу Николай Кононович Мошаров показал, что он, действительно, дал  телегу Николаю Кроманову поездить. Означенная телега принадлежит ему, Николаю Мошарову, а не заявителю, который никаких прав не имеет  её требовать.
Из протокола Алатскивского волостного суда от 11 октября 1902 года:
"По вызову явились стороны и свидетель Николай Мошаров. Обвинитель Конон Мошаров поддерживает обвинение. Обвиняемый Николай Кроманов себя ни в чем виновным не признаёт, объясняя, что сосновый стол купил у самого Мошарова за 5 рублей, а телегу получил у Николая Кононовича Мошарова. Конон Мошаров же никаких прав на телегу не имеет. Свидетель Николай Мошаров - сын обвинителя, объяснил, что телегу-линейку он, действительно, дал Кроманову поездить на время. Телега принадлежит его брату - Ивану Мошарову, а не обвинителю. Стол принадлежит также Ивану Мошарову, который в своё время  откупил все имущество у Конона Мошарова»
От автора:
У меня сложилось впечатление, что Конон Мошаров - бывший владелец кожевенного завода в Калласте, никак не мог свыкнуться с мыслью, что предприятие ему больше не принадлежит. И посему по инерции продолжал предъявлять права на утраченное имущество. Что вынудило Конона Максимовича уступить бизнес своему старшему сыну Ивану, который, в свою очередь, сдал скорняжное производство в аренду брату Николаю, мне неведомо? Скорее всего, отец семейства, в силу преклонного возраста, подустав от управленческой суеты, продал  дело платежеспособному отпрыску, получив на руки кругленькую сумму. Но хозяйские  замашки нет- нет, да и давали о себе знать. Тем более, что с сыном Николаем у Мошарова отношения, судя по всему, были весьма натянутые. Следствием чего и стало вмешательство отца в принятие наследником решений относительно распоряжения  тем или иным  имуществом....

Эпизод третий

Прошение от 15 июня 1897 года.

«Покорнейше прошу вызвать в суд Арона Вилипа (Aaron Vilip) Карлова сына по следующему делу.
Я сидел на скамейке в Красных Горах у дома Окунева.  В это время из кабака выбежал Арон Вилип с ругательством, держа в руке пясть медных денег. Со словами «почему ты не дал мне вчера на опохмелку денег?», он сжал кулак с медными деньгами и ударил ими меня по голове. Здесь же сидел Яков Иванович Кукин, жительствующий в Красных Горах, который сказал Вилипу: «За что ты ударил Мошарова?» Тогда Вилип схватил на дороге камень и ни за что ударил Кукина по голове, а сам побежал. Яков Кукин повалился на землю, и из его головы вытекло много крови. При этом был Аксентий Павлович Варунин, который видел, как меня и Кукина ударил Вилип. Прошу привлечь Арона Вилипа  к законной ответственности.
Кокоровской волости деревни Красные Горы почтеннейший ваш доброжелатель Конон Мошаров.
Протокол заседания Алатскивского Волостного суда от 28 ноября 1897 года:
«По вызову явились стороны: Конон Мошаров и Арон Вилип, а также свидетели Яков Кукин и Аксентий Варунин. Конон Мошаров объяснил, что в июне месяце, времени хорошо он не помнит, Арон Вилип вышел из корчмы в деревне Красные Горы, держа в руке полную пястку денег, затем подбежал к нему и ударил раз по голове, после чего камнем ударил Якова Кукина. Просит  за нанесение побоев и удара привлечь  Арона Вилипа к ответственности.  Обвиняемый Арон Вилип, не признавая себя виновным, объяснил, что в субботу перед Пасхою он вышел из лавки Ермакова с покупкою. На улице Конон Мошаров, будучи пьян, стал его ругать такими словами: «Ты чухонская свинья, обливенник ("обливанцы" - люди, крещенные неполным погружением, например, католики, лютеране и т.д. Старообрядцы подобное не приемлют).
Я на это ответил: «Твою лавку уже закрыли, и теперь  по-собачьи стал лаять, чтоб получить хлеба». На эти слова из-за угла выбежал Яков Кукин, который, не сказав ни слова, ударил меня. После чего я ударил Кукина, а затем  Кукин второй раз ударил меня, на что я, действительно, ударил Кукина камнем. Мошарова же я медными деньгами не бил. Прошу отстранить свидетеля Якова Кукина, как моего неприятеля».
Допрошенные  после отобрания подписи и присяги свидетели показали:
1. Яков Иванович Кукин показал, что на Страстной неделе сего года Арон Вилип вышел из кабака  и имея что-то твердое в руке, ударил Мошарова, после чего оскорблял того  разными словами. Мошаров ничего оскорбительного не высказал Арону Вилипу. Он, свидетель, разнял Вилипа и Мошарова, причем Вилип камнем ударил его по голове так, что пошла кровь. Сам он Вилипа не бил.
2. Аксентий Павлович Варунин показал, что он родственник жены Мошарова, то есть его племянник. На Страстной неделе Арон Вилип раз пять ударил без всякого повода Мошарова и толкнул его в грудь так, что тот упал. Вскоре после этого  Арон Вилип, выйдя из кабака, начал ругать Мошарова и вновь ударил его. Когда Яков Кукин хотел их разнять, то Вилип камнем ударил Кукина по голове. Я не видел, чтобы Кукин ударил Вилипа.
Арон Вилип просит дело отложить и допросить свидетелей Дмитрия Лодкина и Ивана Петерсона о том, что свидетель Кукин его ударил.
Волостной Суд, рассмотрев в открытом заседании уголовное дело против Арона Вилипа в нанесении удара Конону Мошарову и выслушав словесные объяснения сторон, нашел,
1. что свидетелями Яковом Кукиным и Аксентием Варуниным обвинение против Арона Вилипа является доказанным,
2. что опрос заявленных Вилипом свидетелей Лодкина и Петерсона является не относящимся к настоящему делу и
3. что проступок Ароном Вилипом совершен на Страстной неделе, то есть 12 апреля сего года, а жалоба поступила в суд 15 ноября сего года, то есть по истечении срока давности в 6 месяцев, посему Вилип, согласно ст. 16 устава Волостных судов освобождается от наказания.
А потому
жалобу Конона Мошарова по истечении срока давности оставить без последствий, а Арона Вилипа за совершенный проступок оставить без наказания".
От автора:
Прямо скажем, странная история. Конон Михайлович обратился в суд лишь в середине июля 1897 года, хотя инцидент имел место на Страстной неделе, а именно - 12 апреля 1897 года. Почему пострадавший не стал восстанавливать справедливость по горячим следам, а «созрел» для подачи заявления лишь к середине лета? В материалах  дела информация об этом отсутствует...
Несмотря на то, что Конон Мошаров ко времени вышеописанного происшествия уже продал свой кожевенный заводик старшему сыну Ивану, именная печать по прежнему была при нем.  Вне всякого сомнения, её наличие льстило самолюбию вчерашнего купца, придавая  солидности  выходящим из под его пера бумагам. Наш герой не преминул скрепить фамильным оттиском и очередное заявление с суд....
Тот факт, что Арон Вилип, по какой-то маловразумительной причине, действительно, ударил Мошарова «пясткой медных монет», сомнений не вызывает. Равно как и их обоюдное словесное пикетирование с использованием малопонятных современному читателю слов, навроде «обливенник». По всей видимости, оба участника потасовки были изрядно пьяны. Но почему Конон Мошаров,  набивший руку  на  судебных тяжбах, выжидал три месяца, прежде чем обратиться в суд?  Может, нанесенные Вилипом телесные повреждения, были настолько серьезны, что пострадавшему потребовалось время на излечение? Но в этом случае, полиция завела бы уголовное дело и без заявления от потерпевшего.
В общем,  повезло Арону Вилипу. Иск Мошарова гулял по волостным инстанциям до ноября месяца, а когда дошел до суда, срок давности, установленный для подобных жалоб, уже истек...


На главную                              Немного истории (продолжение)

Немного истории...



Из серии "Красногорский криминал"
Самоволка...


Пристрастие к алкоголю во времена оные было настоящим бичом мужской половины обитателей Калласте. Порожденные этой пагубной привычкой проблемы настигали местных жителей не только на гражданке, но и при исполнении ими воинского долга. Если в мирной жизни после бурной ночи можно было пойти домой и отоспаться, то в армии неравнодушие к спиртному могло довести до Военного Трибунала. Что, собственно, и произошло с героем этой истории...

Из протокола допроса Кукина Федора Ивановича 1928 г.р., место проживания до призыва -  город Калласте, улица Яани 17, образование 4 класса, из крестьян-рыбаков, член ВЛКСМ, военнослужащий в/ч 2345, деревня  Юминда Локсаский район Эстонской ССР, переводчик, в пограничных войсках МГБ с марта месяца 1949 года, имеет за срок службы 5 благодарностей и 6 дисциплинарных взысканий.
«9 мая 1951 года с 14.00 до 19.00 я, Федор Кукин,  находился в наряде вместе с рядовым Анатолием Кривошеевым, выполняя службу патруля в районе д. Лееси.  Наша задача состояла в охране государственной границы и проверке документов. У меня при себе были деньги, присланные сестрой Капитолиной Колбасовой (50 рублей), моя зарплата (75 рублей) и 25 рублей, взятые взаймы у сержанта Кузнецова. Поскольку был День Победы, я решил отметить это событие и немного выпить. Вместе с напарником мы два раза, с разницей в полчаса, заходили в магазин, расположенный в деревне Леези. Первый раз, прямо у прилавка, мы выпили по 200 грамм водки, а второй раз - еще по сто. Я купил пол-литра водки с собой и передал Кривошееву. Тот спрятал бутылку в карман плаща. Мы отправились обратно на заставу. По пути я предложил зайти к знакомым девушкам, поскольку до конца наряда еще оставалось время.  Кривошеев не возражал. В квартире местной жительницы Хелье Полатенко (1930) находилась также её сестра, а чуть позже подошла  Лехте Паадимейстер (1935), с которой я несколько раз встречался на танцах. Девушки спросили: «Почему вы пришли к нам выпивши, а нас не угощаете?» Я взял у Кривошеева 0,5 литра водки, и мы все вместе распили эту бутылку. Я разговаривал со своими знакомыми по-эстонски, поскольку по-русски понимала только Хелье. Кривошеев в беседе не участвовал, так как не знает эстонского языка. На квартире мы пробыли около 2-х часов, после чего отправились на заставу. Я доложил сержанту Кузнецову о нашем прибытии. Он отправил нас  спать, предупредив, что в 23.00 я вновь заступаю в наряд. По всей видимости, начальник смены не почувствовал, что я был выпивши. Я сказал  Кузнецову, что у меня на вечер назначено свидание с гражданкой Паадимейстер Лехте и попросил разрешения  уйти с заставы на встречу с ней. Но он категорически запретил мне покидать казарму, поскольку через несколько часов я снова должен был идти в патруль. Я попросил у него разрешения хотя бы предупредить девушку, что свидания не будет, но он мне отказал. После чего я, никому ничего не сказав, ушел в самовольную отлучку. Было это 9 мая 1951 года, примерно в 21.00. Я был выпивши и не вполне отдавал отчет о своих действиях. В деревне  Юминда я зашел к знакомому рыбаку и попросил у него велосипед, чтобы быстрее добраться до места назначения. Приехав в деревню Лееси, я заглянул домой к заведующему магазином Риику, чтобы купить  водки.
Мы вместе с завмагом за мой счет выпили по 200 грамм водки с пивом у него в квартире. Еще пол-литра я взял с собой. К этому времени я сильно опьянел, поэтому не помню, куда дел купленную водку. Но, по всей видимости, выпил её один. В 21.30 я на велосипеде  поехал на квартиру к Полатенко Хелье, чтобы узнать, ходили ли девушки на свидание. Оказалось, что они уже вернулись. Я посетовал, что опоздал на заставу и меня теперь осудят на 25 лет. Девушки меня успокоили, что еще есть полчаса и если я поспешу, то успею вернуться вовремя. Я им на это ответил, что они видят меня в последний раз. Примерно в 22.30 я ушел от своих подруг. Что было дальше, помню смутно. Видимо, я поехал в направлении д. Юминда.  Было уже темно, когда я встретил начальника заставы капитана Пачева, который, вместе с одним военнослужащим, передвигался верхом на лошади по проселочной дороге. Скорее всего, они искали меня. Пачев приказал мне немедленно идти в сторону заставы, а сам поехал следом. Было очень темно и, по всей видимости, я от них оторвался. Наверное, где-то свернул с дороги в лес, так что они меня потеряли из виду. Почему я это сделал, сказать не могу. В лесу и уснул. Проснулся около 10 часов утра в неизвестном мне месте и увидел, что лежу на траве недалеко от дороги, а рядом валяется  велосипед. Сильно болела голова. Я попытался разжечь костер, чтобы просушить портянки, но у меня ничего не вышло. Тогда я разбросал вещи на траве и снова заснул. Проснулся после обеда. Никаких продуманных намерений относительно своих дальнейших действий я не имел.  Проспавшись, я понял, что дальше скрываться нет никакого смысла, поскольку меня все равно скоро отыщут. Я решил вернуться на заставу. Я не знал, где точно нахожусь, и к тому же очень хотел кушать. Поэтому решил доехать до берега залива, чтобы раздобыть у хуторян еду и узнать дорогу в часть.
Я вышел из леса, сел на велосипед и поехал по лесной дороге. Метров через 150 услышал позади себя свист. Я слез с велосипеда и оглянулся. На дороге остановился Газ-67, из которого вылез офицер и пошел в мою сторону. Позже я узнал, что это был полковник Черкасов. Он спросил мою фамилию, затем обыскал меня и приказал залезать в грузовик. Чуть позже я был доставлен на заставу.
Я помню, что в период самовольной отлучки был дома у завмага  Риика, на квартире у Полатенко Хелье и у жителя д. Таммеспяя Лаанелепп Юханнеса, у которого попросил молока.  У кого я еще побывал в ночь с 9-го на 10 мая, не знаю. Но большую часть времени, по всей видимости, провел в лесу».




От автора:
Почти сутки мой земляк находился в бегах. Застава была поднята на уши. Всю ночь велись поиски исчезнувшего бойца. Начальство, конечно, понимало, что Кукин всего лишь пустился в очередной «загул», а не дезертировал из части с целью уклонения  от службы. Поэтому рано или поздно объявится. Лишь бы за это время чего не натворил. Слава Богу, что ушел в самоволку без оружия. Кстати, днем 9 мая, когда наш герой вместе с напарником «принимал на грудь» в магазине, «не отходя от кассы», а позже коротал время в компании милых дам, он находился при исполнении и, соответственно, имел при себе автомат. Думаю, свидание с  Лехте Паадимейстер было для Кукина лишь поводом уйти из части и «продолжить банкет». Не случайно, покинув заставу, он перво-наперво заглянул к заведующему магазином, чтобы разжиться водкой, а лишь потом отправился к подруге. Решающую роль при вынесении столь сурового приговора сыграл «богатый» послужной список Федора Ивановича по части нарушения воинской дисциплины.  Военный трибунал насчитал у обвиняемого 56 часов административного ареста за предыдущие «грехи».
Рядового Кривошеева, кстати, к ответственности не привлекли. Так, слегка пожурили. Списали его неподобающее поведение во время дневного патрулирования  на то, что он находился у Кукина в подчинении. К тому же, это был первый «прокол» в карьере молодого бойца.
Несколько смутил возраст «подруги» Кукина. На момент этой истории Лехте Паадимейстер было от роду всего 16 лет!
Обе девушки на допросе в один голос заявили, что 9 мая днем солдаты на квартиру к ним не заходили. И, соответственно, водку компания не распивала. Подтвердили лишь, что встретили Кукина одного поздно вечером на краю деревни. Он был пьян и посетовал, что опаздывает на заставу. После чего мы, мол, порекомендовали ему быстрее возвращаться в часть. И это все. Видимо, молодые особы опасались, что их могут привлечь к ответственности за распитие алкоголя с находившимися  при исполнении пограничниками. Поэтому решили скрыть «компрометирующие» факты...
Местом службы моего односельчанина был небольшой полуостров Юминда (Juminda) на побережье Финского залива. В советское время здесь находилась погранзастава и секретная база подводных лодок, на которой размагничивали корпуса субмарин. Территория была строго режимная и для посторонних недоступная. Солдаты охраняли подступы к СССР со стороны Финляндии. Последняя была хоть и безобидной, но все же капиталистической страной, за которой необходимо было приглядывать. К тому же, в начале 1950-х в эстонских лесах еще действовали отряды «лесных братьев». Это были повстанцы, не смирившиеся с утратой республикой независимости. Они стремились  установить связь с заграницей и при необходимости  могли попытаться нелегально покинуть родину. В обязанности погранвойск Министерства Госбезопасности входило пресекать подобные "провокации" на корню...

Кукин, помимо каждодневных служебных обязанностей, выполнял в воинской части роль переводчика. Дело в том, что большинство его сослуживцев, включая командный состав,  были выходцами из других советских республик и эстонского языка не разумели. Для ведения дел с местными властями и гражданским населением необходим был «толмач». Вряд ли наш герой выучил эстонский язык за школьной партой.  Думаю, его лингвистические познания были следствием  пастушеского детства.  В довоенной Эстонии красногорская ребятня с малых лет, дабы пополнить семейный бюджет, проходила в летние месяцы вынужденную  трудовую «практику» на хуторах, где, естественно, погружалась в тогдашний государственный язык. Федор Иванович не был исключением...
В 1949 году был принят новый закон, по которому призыв в армию производился один раз в год (в ноябре-декабре) и срок службы в сухопутных войсках и авиации был сокращен до 3-х лет. Если бы не вышеописанная история, Кукин вернуться бы домой уже в 1952 году. Однако, судьба распорядилась иначе. После отбытия 3-летнего заключения мой односельчанин обязан был дослужить оставшийся срок. Так что родной порог он смог переступить лишь в середине 1950-х.
Дальнейшая жизнь героя этой истории уже не была столь драматична. После выпавших на его долю злоключений, Федор Иванович Кукин в конце-концов вернулся в родные края, где и упокоился с миром в 1969 году, в возрасте 41 года. Думаю, столь ранней смерти вчерашнего пограничника немало поспособствовало пагубное пристрастие к алкоголю, которое в далеком 1951 году уже сыграло с ним злую шутку...
Такая вот история...

На главную                      Немного истории (продолжение)

Немного истории...






Из серии "Дела старообрядческие"
Невыполненное обещание...
Дерптского  Георгиевского священника Константина Хорошавина в Дерптскую Управу Благочиния 9 декабря 1852 года рапорт.
«Везенбергский мещанин, проживающий в селении Красные Горы Дертского уезда, раскольник Яков Семенович Горушкин 9 декабря сего года на рыбном рынке поносил латгальского мещанина, проживающего в городе Дерпт, Федора Гордовского при свидетелях за присоединение его, жены его и детей из раскола в Православие, такими словами:  «Ты проклят будешь на семи соборах, ты пойдешь в преисподнюю и Царствия Божия не наследуешь». Так как сия хула касается не столько Гордовского, сколько направлена к посмеянию Святой Православной церкви, то я прошу Управу сделать зависящее распоряжение к расследованию сего дела и поступить с поносителем Святой Церкви по закону».
Высокопреосвященному Платону, архиепископу Рижскому и Митавскому, Дерптского Благочинного священника Павла Алексеева рапорт:
«Дерптский Георгиевский священник Константин Хорошавин рапортом от 5 июля 1953 года донес  мне, что 9 декабря прошлого года явился к нему вновь присоединенный из раскола Федор Гордовский, прося защиты, ибо красногорский раскольник Яков Семенович Горушкин всячески бранил его на Дерптской площади за присоединение к Православию, и поносил Православную церковь. Когда священник Хорошавин пригласил Горушкина к себе,  то он и при нем не отказался от своих слов, потому священник отослал его в Управу Благочиния. Здесь, при увещеваниях отца Хорошавина, Горушкин показал раскаяние и в доказательство оного изъявил желание присоединиться к Православию, испросив себе полгода на изучение Православной веры у отца Константина Хорошавина или у Носовского священника. Также Горушкин дал в полицию 20 декабря 1852 года подписку в том, что если он не примет Православия, а таким образом покажет, что раскаяние его было притворное, то должен быть предан суду за поношение Святой Православной церкви. Но так как в продолжении полугода Горушкин не являлся для принятия Православия, то о сем священник Хорошавин и донес мне упомянутым рапортом. Вследствие чего, я  просил Дерптский Орднунггерихт выслать Горушкина к Константину Хорошавину. По распоряжению сего суда Горушкин 30 числа июля месяца явился к нему, но отказался  выполнять изъявленное им согласие  принять Православие, о чем донес мне священник Хорошавин рапортом от 30 июля с приложением подлиной подписи Горушкина. Так как в сей, собственноручной, подписи Горушкин сознается, что он подлежит суду за поношение Православной Церкви, то, препровождая её в подлиннике  к Вашему Высокопреосвященству, покорнейше прошу Вас, Владыко, предать суду Горушкина как за укоризны присоединенных, которые  удерживают  многих от присоединения, так и за поношение Святой Православной веры, ибо безнаказанность в сем случае будет очень соблазнительна и для раскольников и для немощной совести вновь присоединенных из раскола к Православию. При сем нахожу нужным довести до сведения Вашего Высокопреосвященства два обстоятельства, которые сделались мне, по случаю, известными. Первое, что Яков Горушкин - племянник родной бывшему раскольническому наставнику Артамону Горушкину, который судился за отступничество от Православия, показывая, что во время присоединения он был не в здравом уме, а потому, как знающий читать и писать, и сам приготовляется в раскольнические  наставники. Второе, что он так же, подобно Артамону Горушкину, намеревался извиниться в произнесенном богохульстве, а затем отказался от своего обещание, сославшись на помешательство ума, объяснив, что он, когда давал согласие на присоединение к Православию, был в сумасшествии».
То самое обещание...
«Я, нижеподписавшийся Яков Семенович Горушкин, проживающий в деревне Красные Горы Дерптского уезда,  даю подписку Дерптскому Георгиевскому Священнику Константину Хорошавину в том, что  через полгода обязуюсь явиться к нему для присоединения себя к Православной церкви восточной, а в течение помянутого времени обязан  приготовить себя к достойному принятию Святого миропомазания, а посему я имею явиться для изучения  Святой Веры к вышеупомянутому священнику Хорошавину или к носовскому священнику Верхоустинскому так часто, как это будет для меня возможно. В случае же несоблюдения с моей стороны всего вышенаписанного, священник Хорошавин имеет право предать меня суду за поношение мною Святой Православной  Церкви. 20 декабря 1852 года Везенбергский мещанин, проживающий в деревне Красные Горы, Яков Семенович Горушкин руку приложил».



От автора:
Ну, ооочень хотелось православным священникам заарканить очередную «заблудшую душу» и увеличить паству за счет вероотступников, особливо старообрядцев. Наверное, это был  важнейший  «плановый норматив», по которому начальство оценивало работу служителя церкви. Основное правило католической  инквизиции гласило: «Главное, не наказать еретика, а побудить его к признанию греха с последующим чистосердечным раскаянием и покаянием ». Этим же принципом, судя по всему,  руководствовались и православные отцы церкви. Ведь можно было, не церемонясь, призвать нечестивца к ответу «по всей строгости закона». И дело с концом. Однако, это было бы слишком просто и главное - неэффективно. Куда важнее,  наставить вероотступника на путь истинный. Или, хотя бы, попытаться. Но староверам эти трюки были хорошо знакомы. На уловки «никониан» они отвечали своими «наработками». Если уж сильно допекут, всегда можно сделать вид, что готов перейти в православие. Главное,  выторговать чуток времени, чтобы погулять на воле и посмеяться над  наивностью и легковерием православных пастырей. Доверчивость  священнослужителей, действительно, умиляет.  Горушкин внаглую покуражился над  перешедшим из «раскола»  в православие Федором Гордовским и  демонстративно "наплевал" на увещевания священника Хорошавина. Чуть позже, будучи вызванным «на ковер» в Управу Благочиния (городской полицейско-административный орган Российской империи, прим автора), Яков Семенович, видимо, осознал, чем ему грозит словесная перепалка на рыбном рынке. Поэтому решил «включить дурака» и обеспечить себе, как минимум, полгода вольной жизни.  Неужели светские и церковные власти не понимали, что подобному раскаянию грош цена и отрекаться от веры предков мой прапрадед  не собирался. Думаю, губернским чиновникам  из числа немцев было в целом «по барабану», перейдет ли красногорский «богохульник» под юрисдикцию Святейшего Синода. Чего не скажешь о носителях духовного звания. Для них это было делом принципа...
Если верить дерптскому священнику Хорошавину, дядя героя этой истории - Артамон Кондратьевич Горушкин (1789 - ?), в свое время, будучи уличенным в оскорблении государственной церкви, прибегнул к точно такому же трюку: чтобы потянуть время, пообещал перейти в Православие, а позже сослался на «помешательство рассудка»...
Финал этой истории мне неведом, но одно не вызывает сомнений: старую веру на «никонианство» мой односельчанин не променял. Чем, наверняка, снискал себе уважение среди единоверцев. Даже если  за стойкость в следовании древлеправославным канонам Якову Семеновичу и пришлось понести наказание, этим он лишь укрепил свою репутацию и моральный авторитет среди односельчан.

Священник Хорошавин в вышеизложенном донесении (доносе?) вскользь упоминает, что Горушкин разумеет грамоту и, судя по всему,  намеревается пойти по стопам своего дяди, то есть стать старообрядческим наставником или, в православной интерпретации, "расколоучителем".

И ведь, действительно, разумел...
На дворе был 1853 год и красногорскому "бунтовщику" едва исполнилось 23 года. Вышеописаннуя история могла стать для молодого парня неплохим заделом для последующего карьерного роста в кругу приверженцев старой веры...

Такая вот история...



Явка с повинной...
Недавно я писал о том, как четверо красногорцев, пребывая в шоке от сурового приговора  за контрабанду продуктов питания в Россию, решились на дерзкий побег из Таллиннской тюрьмы. Лука Гойдин и Потапий Клявин перебрались на восточный берег Чудского озера, а Иван и Яков Казаковы остались в Эстонии...
1922 года февраля 16 дня я,  старший следователь Криминальной полиции города Тарту А. Ауста составил нижеследующий протокол:
«Сегодня около часа дня в отделение Криминальной полиции явился человек, у которого при себе не было никаких документов. Он назвался жителем поселка Калласте Тартуского уезда Иваном Яковлевичем Казаковым, 42 лет, русский, старообрядец, женатый на Евдокии Кондратьевне, урожденной Сапожниковой, имеет сына Ивана 11 лет, который проживает с матерью в Калласте. На допросе вышеназванный мужчина показал следующее:
«3 апреля 1920 года я был приговорен Военно-полевым судом к 8 годам каторжных работ за то, что помог жене моего брата, Елене Казаковой, принести на берег озера 5 пудов соли для вывоза в Россию. 19 или 20 ноября 1920 года я сбежал из Таллиннской центральной тюрьмы во время ремонта здания, когда мой помощник  пошел на склад за стройматериалом. Я покинул тюрьму вместе с тремя незнакомыми мне заключенными. После побега мы разминулись и каждый пошел своей дорогой. Я отправился на хутор недалеко от Раквере, где провел 2 недели на лесозаготовках. Удостоверение личности у меня никто не спрашивал. Затем я нашел работу в лесу вблизи Йыгева. После этого еще два месяца жил в волости Сааре у лесного бракера, имя которого не помню. Позже, 5 месяцев трудился на лесоповале в волости Пуурманни. После ухода с этого места, вплоть до сегодняшнего дня, перебивался случайными заработками. За все время после бегства из тюрьмы я провел дома с женой и сыном всего полчаса. Неделю назад, когда я вновь отправился валить лес в волость Пуурманни, во время ночевки я отморозил себе ноги. Поскольку без  врачебной  помощи был риск потерять конечности, я вынужден был сдаться властям. Подтвердить мою личность может фотограф Андрей Устинов и Семен Колбасов. Оба проживают в Тарту по улице Пикк.  Я признаю себя виновным в побеге из тюрьмы. Когда я устраивался на работу, то никому не говорил, что я беглый заключенный, а у меня никто не спрашивал удостоверение личности».
Надо отдать должное моему односельчанину: на допросе после  вынужденной «явки с повинной» он не сдал ни одного человека. Из тюрьмы, мол, сбежал с «незнакомыми мне заключенными», а имен  временных работодателей «не помню».
Допрос перечисленных Казаковым свидетелей подтвердил, что он тот, за кого себя выдает.  Поскольку в марте 1921 года вышел  закон об амнистии, согласно которому срок заключения красногорским контрабандистам снижался с восьми до двух лет, то перед властями возникла дилемма: засчитывать ли время, проведенное Иваном Яковлевичем в тюрьме до побега, как уже отбытое, или нет.
От начальника Таллиннской тюрьмы:
«В подчиненную мне заведение помещен, на основании сопроводительного листа от руководителя Тартуской криминальной полиции за № 1107, Иван Казаков, который 2 декабря 1920 года сбежал из Центральной тюрьмы. Прошу сообщить, какое наказание должен понести Казаков на основании Закона об амнистии от 11 марта 1921 года».

«Решением Военного прокурора и согласно параграфу № 3 Закона об амнистии, наказание снижено до двух лет каторжных работ, причем начало срока исчисляется с момента взятия под стражу. Таким образом, время заключение истекает 16 февраля 1924 года».
Увы, 8 месяцев до побега мой односельчанин отсидел впустую. В «зачет» они не пошли. Его «подельники», за исключением сбежавших в Россию, вышли на волю, аккурат в то время, когда Казаков явился с повинной. Думаю, Иван Яковлевич не раз пожалел о том, что так легкомысленно покинул таллиннский централ в декабре 1920 года. И дело даже не в том, что заново начался отсчет тюремных дней. Отмороженные во время  скитания по эстонским лесам пальцы обоих ног пришлось ампутировать. Думаю, для 40-летнего отца семейства это было тяжелым испытанием. Практически сразу после повторного помещения в кутузку, Казаков начал хлопотать об освобождении. Последнее по времени обращение датировано 4 февраля 1923 года.
От Ивана Яковлевича Казакова прошение:
«3 апреля 1920 года меня осудили за попытку нелегального вывоза соли за границу на 8  лет каторжных работ. Я отбывал наказание в Таллиннской центральной тюрьме. Опасаясь, что не перенесу столь длительного заключения, я, по своему легкомыслию, совершил побег. Скрываясь от властей, я не раз пожалел о своем поступке и искренне раскаялся в содеянном. Именно поэтому решил сдаться властям. Сделал это 16 февраля 1922 года абсолютно добровольно. Находясь в бегах, я отморозил себе ноги и мне придется всю оставшуюся жизнь платить за проявленную беспечность. За мое преступление судьба наказала меня слишком сурово. Прошу Вас, Господин министр облегчить моё положение и снизить срок заключения. Это даст мне возможность вернуться к честной жизни и оказать помочь терпящей лишения семье. К вышесказанному хочу добавить, что из уменьшенного по закону об амнистии до двух лет наказания,  6 месяцев я уже отсидел. Обращаюсь в Вам с нижайшей просьбой об освобождении меня из под стражи по закону об амнистии от 11 марта 1921 года. Проходившие со мной по одному делу односельчане уже вышли на свободу, так как срок заключения сокращен до 2-х лет. Моя семья - жена, несовершеннолетний ребенок и престарелая мать находятся в очень тяжелом материальном положении и остро нуждаются в моей помощи. Прошу Вас пересмотреть дело и освободить меня по закону об амнистии».

Ровно через год после того, как беглец вышел из леса и предстал перед следователем Криминальной полиции города Тарту, пришло спасительное известие о помиловании...
Начальнику Центральной тюрьмы
«В ответ на Ваше предложение о досрочном освобождении заключенного Казакова Ивана Яковлевича, Комиссия по помилованию, на своем заседании 23 февраля 1923 года, приняла решение об освобождении Казакова из под стражи с условием, что он не совершит нового преступления до 16 февраля 1924 года. В противном случае ему придется отбыть наказание в полной мере. Местом жительства Казакову определить поселок Калласте Тартуского уезда. До 16 февраля 1924 года он должен находиться под надзором полиции.  Решение подлежит исполнению в течение  24 часов».
Увы, жизнь на воле у героя этой истории оказалась недолгой. 13 октября 1927 года Иван Яковлевич Казаков покинул этот бренный мир в возрасте 48 лет....
Такая вот история...


На главную                           Немного истории (продолжение)

Немного истории...








Из серии "Суд да дело"
Беспомощное правосудие...




Из  донесения:
«8 июля 1902 года мне, полицейскому уряднику Сотнику, заявил крестьянин Кодаверского прихода  Карл Оттович Куйнурм (Karl Kuinurm, 1839 г.р., прим. автора), что сего числа в полдень он был в деревне Красные Горы у монопольной лавки, где ему нанесли побои кольями Иван Иванович Рыбаков, Демид Матвеевич Рекин и еще несколько лиц, которых он не узнал. Свидетелем происшествия  является Иван Семенович Русаков, проживающий в деревне Красные Горы. Просит привлечь виновных к законной ответственности за нанесение ему побоев».
«1902 года декабря 24 дня я, полицейский урядник 2-го участка Юрьевского уезда Сотник, произвел по настоящему делу дознание и опросил нижеследующих лиц:
Мещанин Иван Семенович Русаков-Глухарев, 1852 года рождения, жительствующий в деревне Красные Горы, показал, что 8 июля сего года у монопольной лавки он видел, как Емельян Ершов, Лука Кривоглазов и Демид Рекин избивали Куйнурма. Кривоглазов колом сбил Куйнурма с ног, после чего остальные подбежали и попеременно руками и ногами пинали лежащего на земле.
Свидетель желает еще что-нибудь добавить по делу, но в другой раз, так как сейчас не может все вспомнить».

Опрошенный Емельян Александрович Ершов, 1874 года рождения, виновным себя в нанесении побоев Куйнурму не признал и больше показать ничего не может.
Опрошенный обвиняемый Иван Иванович Рыбаков, 1874 года рождения, объяснил, что 8 июля он был вблизи монопольной лавки в деревне Красные Горы, но Куйнурму побоев не наносил и виновным себя не признает. Больше показать не может.
Опрошенный Демид Матвеевич Рекин , 1873 года рождения, виновным себя в нанесении побоев Куйнурму не призал.
Опрошенный обвиняемый Лука Петрович Кривоглазов, 1881 года рождения, находится в отлучке, ввиду чего опрос его отложен до возвращения. Будучи допрошенным 20 марта 1903 года он виновным себя в нанесении побоев Куйнурму также не признал".
Из протокола судебного заседания от 23 мая 1903 года:
«По вызову явился истец. Обвиняемые и свидетель Русаков выбыли. Обвинитель Куйнурм просит допросить свидетеля Карла Куслапа и разбор настоящего дела отложить до осени сего года, то есть до явки обвиняемых с Ладоги домой».
Мещанина Ивана Семеновича Русакова (Глухарева), проживающего в деревне Красные Горы Кокорской волости, покорнейшее прошение:
Вследствие вызова меня на 5 декабря 1903 года в качестве свидетеля по обвинению Куйнурмом Рыбакова и других в нанесении побоев, имею честь заявить, что я не очень здоров и уже два месяца никуда почти не выхожу, разве что по нужде в лавку. Долго быть на ногах я не в силах и поэтому явиться на 5 декабря в суд не могу. Хотя сейчас мне немного легче, но я кашляю и боюсь попасть в чахотку. Показать по сему делу я могу следующее:
8 июля 1902 года я, находясь возле своего дома в Красных Горах, видел, что у монопольной лавки били кого-то по разбойничьи. Позже я узнал, что пострадавшим был Куйнурм. Я находился от побоища в 150 шагах, поэтому различить всего не мог. Видел, как поднимаются на воздух кулаки  и опускаются вниз. Один из нападавших (говорили, что это Кривоглазов) выдернул кол и со всего размаха ударил Куйнурма по спине, так что последний упал на землю.  Лежащего на земле Куйнурма били, подскакивая к нему, несколько человек  руками и ногами. В это время кто-то обратил внимание, что я, хоть и издалека, вижу, что происходит. Нападавшие на минуту отвлеклись, и Куйнурм воспользовался этим, поднялся и убежал. Я пришел на место побоища и увидел, что у Рыбакова лицо в крови. Я слышал, как Колбасов Василий говорил Рыбакову - Голубю, что, ты, мол,  захотел чужое вино украсть и пить, поэтому и кровь  с лица течет. Кто-то позже мне рассказал, что Куйнурм  сидел возле кабака с товарищем и пил водку. В это время к нему подошел Голубь, выхватил у него  бутылку с водкой и пошел к поджидавшим его товарищам. Куйнурм пошел следом за Голубем. Последний передал водку, похищенную у Куйнурма, одному товарищу, тот  другому, затем третьему, а потом они начали вчетвером, Голубь, Ершов, Рекин и Кривоглазов  наносить побои Куйнурму.  Сам Куйнурм вскоре после побоев рассказал мне точь-в-точь то же самое, что я слышал от прочих, то есть, что его ограбили и избили. Тогда же на квартире урядника Сотника я видел у Куйнурма на спине кровавое пятно, а у левого глаза на брови синий волдырь от удара ногой. Больше показать ничего не знаю. Покорнейше прошу Алатскивский Волостной Суд принять  вышеизложенное показание по этому делу».
Из протокола судебного заседания от 5 декабря 1903 года:
«Явились обвинитель  Куйнурм и обвиняемый Рекин, прочие обвиняемые и свидетели выбыли. Обвиняемый Куйнурм просит разбор дела отложить и вновь вызвать заявленных свидетелей»
«В Алатскивский волостной Суд Юрьевского уезда мещанина Ивана Семеновича Русакова, проживающего в деревне Красные Горы, покорнейшее прошение:
"Честь имею донести до сведения Алатскивского Волостного Суда , что я еще больной и не могу выходить на улицу, вследствие сей причины явиться на суд 19 декабря сего года  в качестве свидетеля, по обвинению Куйнурмом Рыбакова и других, не могу. Посему покорнейше прошу оный суд  признать причину неявки уважительной  и положить разбор этого дела до моего полного выздоровления, если Куйнурм не пожелает отказаться от моих показаний. Показания мои по этому делу  имеют лишь косвенные улики. Я не могу указать наверняка, что лично видел, кто ударил колом Куйнурма. Мне говорили, что дрался Куйнурм с Рыбаковым-Голубем и другими. Я видел после этой драки Рыбакова-Голубя окровавленным, а Куйнурма с подбитым глазом и синяком на спине. Кто избил Рыбакова до крови и Куйнурму нанес удар колом, причинив синяк на глазу, этого обстоятельства я показать не могу, так как находился от места побоища на расстоянии в 150 шагов. Там были в то время и другие очевидцы, например, Василий Колбасов, показания которых могут быть более существенные, чем мои.
Покорнейше прошу Суд предложить Куйнурму отказаться от моего свидетельства, а если он не пожелает, то прошу отложить это дело на другой срок.  Прошу уважить мою просьбу».
"По вызову стороны и свидетели выбыли. Суд постановил: дело производством прекратить..."

Любопытно, что в русскоязычном формуляре судьи-эстонцы расписываются латиницей. В наши дни трудно представить, чтобы русский по крови чиновник завизировал бы официальный документ, например,  так: "Е. Осиновский".
От автора:
8 июля 1902 года 63-летний Карл Куйнурм был жестоко избит красногорскими хулиганами у дверей кабака. Местным бузотерам приспичило покуражиться над заезжим стариком. Судя по разбитому лицу Ивана Рыбакова, пожилой хуторянин оказался не из робкого десятка и сумел наподдать  зачинщику драки, имевшему наглость отобрать у него бутылку водки. Конечно, против задиристых собутыльников Рыбакова Куйнурм оказался бессилен. Очевидец произошедшего, Иван Семенович Русаков-Глухарев, до последнего оттягивал явку в суд, хотя поначалу весьма резво дал показания против компании деревенских беспредельщиков. Затем, однако, отыграл назад, сославшись на состояние здоровья. В последнем обращении он недвусмысленно намекнул, что всем будет лучше, если Куйнурм отзавёт заявление или, на худой конец, вычеркнет его, Русакова, из списка ключевых свидетелей. Иных желающих воздать по заслугам виновникам мордобития не нашлось. А ведь, наверняка, имелись и другие очевидцы потасовки, поскольку дело происходило средь бела дня.  Хоть тот же Василий Колбасов!  Но увы, связываться с агрессивными завсегдатаями красногорской корчмы никто не хотел.
Даже собутыльник Куйнурма (не один же он пил водку!) Карл Куслап не явился в суд. Можно представить, сколь некомфортно чувствовал бы себя 50-летний и, судя по всему больной, Иван Русаков, окажись он рядом с  30-летними «отморозками», которых он подвел под уголовную статью.
Куйнурм исправно ходил на все заседания, надеясь восстановить справедливость. Но, увы...
Прямо скажем, унылое зрелище. Одно дело, когда суд не в силах стребовать долг с разорившегося ответчика, совсем другое, когда он бессилен перед очевидным уголовным преступлением. Этакий триумф беззакония...Невиновного человека средь бела дня избили за-ради бутылки водки, а правосудие лишь развело руками. Красногорский урядник Сотник (спустя полгода после происшествия!!!) вяло провел опрос подозреваемых и вполне довольствовался их издевательскими ответами: "побоев не наносил и виновным себя не признаю". Как будто несчастный хуторянин сам себя отделал до посинения.
В конце концов дело закрыли. Сомневаюсь, что подозреваемые пришли к пострадавшему с повинной, покаялись и попросили прощения. Или сошлись с ним на некоей денежной  компенсации за нанесенные побои. Судя по тому, что они демонстративно игнорировали судебные повестки (лишь на одно заседание явился Демид Рекин), собутыльники были уверены, что рано или поздно дело уйдет в песок. Так оно и случилось. Карлу Куйнурму надоело в течении полутора лет обивать пороги полицейских и судебных учреждений в поисках справедливости.  И он вышел из игры...
Такая вот печальная история...





Обращение в "раскол"...

Русификация Прибалтийских (и те только) губерний началась вскоре после восшествия на престол императора Александра Третьего - убежденного русофила и поборника православия. Формальным  сигналом  к смене политического курса послужило назначение новых губернаторов.









В 1885 году во главе Лифляндии стал генерал-майор Михаил Алексеевич Зиновьев (1838—1895). Отныне руководство требовало, чтобы все, поступающие на начальственный стол документы были только на русском (не исключено, что новый хозяин губернии, в отличие от своих предшественников, даже не знал немецкого). Помимо смены языка делопроизводства, первостепенное внимание  уделялось также защите и продвижению православия. Всячески поощрялся и приветствовался переход местных лютеран, старообрядцев и иудеев в «царскую» веру. И соответственно, сурово пресекались попытки вернуть «нестойких духом» обратно в одну из «неполноценных», с точки зрения государственной церкви, конфессий.  Особенно строгий пригляд был за «раскольниками»...


Его Превосходительству, Господину Лифляндскому Губернатору, Генерал-майору Михаилу Алексеевичу Зиновьеву
24 марта 1886 года


«Ваше Превосходительства, Милостивый Государь.
Священник Сааренгофской церкви Дерптского уезда Иоанн Скоропостижный рапортом от 17 сентября 1885 года донес Епархиальному начальству о следующем противозаконном деянии, приписанного к крестьянскому обществу мызы Кокора, Красногорского расколоучителя Леонтия Артамоновича Горушкина (1819 - 1889) прим. автора). У крестьянина мызы Елистфер, деревни Вяльги, Дерптского уезда Ивана Федоровича Семиларского проживала слепая и разбитая параличом  убогая сестра его Татьяна Федоровна Карташева. Слыша  недовольство и упреки брата, что ему, мол, тяжело ухаживать и кормить её, убогую, Карташева упросила брата отвезти её в деревню Красные Горы к родной сестре Ирине Федоровне, от которой затем, спустя немного времени, перешла на жительство к крестьянину Ивану Исаковичу Персидскому, у которого ранее служила 15 лет работницей. 2 июля 1885 года в дом этого крестьянина прибыл вышеназванный расколоучитель Горушкин, и в диком фанатизме насильно окрестил в раскол полуживую Татьяну Федоровну Карташеву, опустив её в чан, наполненный холодною водою, от чего она и умерла на другой день без христианского напутствия святыми тайнами. Он же, Горушкин, скрыв смерть  её от родных,  в первых числах того же месяца  похоронил Карташеву в красногорской моленной по раскольничьему обряду, так что о смерти и погребении её  вышеупомянутый родной брат Иван Федорович Семиларский узнал только 10 сентября. Доказательством насильственности при крещении Карташевой в раскол служит уже то обстоятельство, что она, по словам священника Скоропостижного, более трех лет была разбита параличом и более 10 лет как была поражена слепотою и, следовательно, сама ни в каком случае, не могла идти к расколоучителю Горушкину. Сообщая о сем Вашему Превосходительству, имею честь просить Вас, Милостивый Государь, сделать зависящее распоряжение о производстве следствия по сему делу и о привлечении виновного расколоучителя Горушкина и крестьянина Ивана Исаковича Персидского, приютившего у себя Карташеву и дозволившего совершить над ней, убогою и беззащитною, преступление, к законной ответственности. О последующем же прошу почтить уведомлением.  С совершенным почтением и преданностью имею честь быть  Вашего Превосходительства, Милостивого Государя, усердный богомолец и слуга Даниил, епископ Рижский и Митавский».


Текст  прошения изложен  складным канцелярским языком и в нем чувствуется рука профессионального писаря. Финальные строки, однако, выглядят не столь изящно, поскольку отец  Даниил начертал их собственноручно. Видимо, чтобы Губернатор не сомневался, что епископ Рижский и Митавский лично хлопочет о расследовании этого  вопиющего «преступления». После столь проникновенного "крика души" духовной особы, делу оперативно был дан ход...

Из канцелярии Лифляндского Губернатора 7 апреля 1886 года.
"Препровождая при сем в подлиннике, поступившее к Лифляндскому Губернатору отношение Пресвященного епископа Рижского и Митавского от 27 марта 1886 года о насильственном окрещении в раскол красногорским расколоучителем Горушкиным православной крестьянки Татьяны Федоровны  Карташевой, последствием чего была смерть её, предлагаю Вашему Высокоблагородию провести по сему делу строжайшее  следствие и затем дать делу дальнейший законный ход. Об оказавшемся же по расследовании мне донести".


В середине 1880-х «русификация» прибалтийских губерний  делала лишь первые шаги, поэтому на уездном уровне делопроизводство по прежнему велось на немецком языке, в котором ваш покорный слуга не силен, а компьютерному переводчику  с этакой рукописной вязью не совладать.

Так что ход расследования мне неведом. Но, судя по всему, проходил он по классической схеме и включал в себя допрос всех причастных к делу лиц.
Три года спустя губернское начальство забило тревогу...

14 января 1889 года Начальнику Дерптского уезда.
«Не получая по сие время исполнительного донесения на предложение мое бывшему Дерптскому Орднунгсгерихту от 7 апреля 1886 года за № 3620, по делу об окрещении красногорским расколоучителем Горушкиным православной крестьянки Татьяны Федоровны Карташевой, предлагаю Вашему Высокоблагородию немедленно представить  мне затребованное донесение».
19 января 1889 года Его Превосходительству Господину Лифляндскому Губернатору.
Во исполнение предписания от 14 января сего года имею честь донести Вашему Превосходительству, что следствие против Леонтия Артамоновича Горушкина начато упраздненным Орднунггерихтом вследствие предписания Вашего Превосходительства от 4 апреля 1886 года и по окончании предварительного следствия  передано в Дерптский Ландсгерихт, который ревизионным решением от 7 марта 1887 года определил: не начинать  формального следствия, так как произведенным дознанием не обнаружено никаких улик».



Как видно из вышеизложенного донесения, финал истории вполне оптимистичен. Мой двоюродный прапрадед избежал наказания за "совращение в раскол", поскольку «произведенным дознанием не было обнаружено никаких улик». Проще говоря, несчастная Татьяна Федоровна  скончалась не от холодной воды, а в силу естественных причин, к коим "расколоучитель" Горушкин не был причастен. Трудно, конечно, винить Ивана Семиларского, которому парализованная сестра стала непомерной обузой. Однако, если ты собственноручно отказался от немощной родственницы и передал её практически в чужие руки (у родной сестры Карташева не задержалась, а Иван Персидский - всего лишь бывший работодатель), то логичнее было бы выразить людям признательность, а не сыпать на их головы проклятия. Разбитая болезнью женщина упокоилась с миром и перед смертью перешла  в «раскол», поскольку прекрасно понимала, что в этом случае старообрядцы
позаботятся о её бренном теле, а душа по любому найдет путь к Богу, где и обретет покой...

Фраза "
предложение мое бывшему Дерптскому Орднунгсгерихту" означает, что во второй половине 1880-х местная адмистрация подверглась основательной реорганизации. Возможно, этим можно объяснить тот факт, что в течении двух лет результат расследования не удосужились отправить "наверх", так что Рижской канцелярии  пришлось строго напомнить уездным службистам об их прямых обязанностях.

В первые годы «русификации» губернская бюрократия на какое-то время стала трехъязычной. На самом верху уже перешли на русский, в среднем звене (уезды - города) по-прежнему в ходу был немецкий, а на низовом уровне (волости - поселки) набирал силу язык большинства  населения, в данном случае - эстонский. Позже германское  наречие будет полностью вытеснено из сферы делопроизводства и все лифляндские чиновники окончательно овладеют кириллицей.

Любопытно, что повестка в суд, врученная  Леонтию Горушкину, написана на эстонском. И это в 1886 году!!! Видимо потому, что выдана она была Кокоровским волостным правлением, которому административно подчинялась  деревня Красные Горы. Писарь-эстонец, судя по всему, прекрасно владел русским языком: слово «detsembriks“ и «Красные Горы» написаны явно одним почерком.
Старообрядческий наставник рядом  с подписью, видимо, для убедительности, поставил три креста. Или, может, расписался не он, а более грамотный член семьи? Этого мы уже никогда не узнаем...
Такая вот история...






На главную                          Немного истории (продолжение)

Немного истории...










Из серии «Красногорский криминал»
Выпил, подрался - в тюрьму...
С приходом советской власти многое изменилось в жизни красногорских  обывателей, но один прискорбный атрибут местных будней остался неизменным. Мои односельчане настолько крепко сидели на спиртовой «игле», что даже марксистко-ленинская идеология оказалась бессильна перед  этой пагубной привычкой. Следствием неуёмного потребления алкоголя были многочисленные  случаи рукоприкладства на городских улицах...
Пахурин Матвей Иванович к 25 годам уже имел за плечами как боевое, так и криминальное прошлое. В ноябре 1944 года 18-летний парень был мобилизован в Красную армию. В боях за  Курляндию совершил подвиг: под огнем противника вынес с поля боя тяжелораненого офицера, за что удостоился  медали «За Отвагу».


К сожалению, послевоенная жизнь вчерашнего фронтовика героизмом не отличалась.Чуть ли не с первых дней она пошла наперекосяк. И виной всему пристрастие Матвея Ивановича к алкоголю. Чрезмерное увлечение горячительными напитками  провоцировало в нем такую агрессию и буйство, что последствия не заставили себя долго ждать. С конца 1940-х Пахурин практически безвылазно пребывал в местах заключения. Едва выйдя на свободу, он тотчас же попадал в очередной криминальный переплет и вновь отправлялся за решетку...
Первый раз герой этой истории всерьез оступился в 1948 году. К сожалению, суть дела мне неизвестна но, судя по статье и приговору, речь шла о достаточно серьезном правонарушении.

Ст. 73 УК РСФСР (выдержка): "Подстрекательство несовершеннолетних или привлечение их к участию в различных преступлениях..."
Ст. 74 УК РСФСР (выдержка):

"Если хулиганские действия заключались в буйстве или бесчинстве, или совершены повторно, или упорно не прекращались, несмотря на предупреждение органов, охраняющих общественный порядок, или же по своему содержанию отличались исключительным цинизмом или дерзостью..."



Протокол допроса задержанного Пахурина Матвея Ивановича 1926 г.р., уроженца г. Калласте, беспартийного, женатого, образование 5 классов, служил в Советской армии в 1944 - 1946 годах, имеет награды: медали «За Отвагу» и «За Победу над Германией», судим в 1948 году по статье 73 часть 1 на 7 лет лишения свободы. Срок отбыл в 1952 году в октябре месяце  с зачетом рабочих дней.
«14-го сентября 1953 года, в девятом часу вечера, меня пригласил в пивную Вильде Калью, который проживает со мной в одном доме. В пивной было много народа и мы с трудом нашли место. Вильде купил по 100 грамм водки и по бутылке пива.  Затем в пивную пришел бригадир строителей Гусаров Маркел. В его присутствии мы еще распили водки и пива. Кто из них покупал, я не интересовался, так как лично у меня денег вообще не было.  Затем Гусаров ушел. Мы пересели с Вильде за другой стол. Я был уже сильно пьян и дальнейшие события  помню смутно. Помню только то, что рядом с нами  сидел Карасев Степан, который подходил к нашему столу и предлагал  вместе с ним купить пол-литра водки. Я ему отказал, заявив, что у меня нет денег. Как позднее мне рассказывал Вильде Калью, к нашему столу подошел какой-то гражданин эстонской национальности, который обозвал меня оскорбительным словом и я его за это, якобы, вытолкал в дверь. За это Карасев хотел ударить  меня стулом по голове, но промахнулся и попал по спине. Я тоже, по рассказу Вильде, взял стул и ударил Карасева. В этой драке мы, по видимому, повредили столы и стулья. Сам я лично об этом ничего не помню. Из пивной меня увел Вильде Калью. Он же положил меня на улице, так как сам я идти не мог. Там меня нашли сотрудники милиции и доставили в отделение. Оказывал ли я сопротивление сотрудникам милиции, не помню».
Вильде Калью Александрович, 1936 года рождения, м/р Калласте, чернорабочий на объекте в Калласте.
«14-го сентября 1953 года я получил зарплату и пригласил своего соседа Матвея Пахурина вместе выпить. Мы зашли в столовую на улице Ынне, где я купил ему 100 грамм водки и бутылку пива, а себе купил только бутылку пива. Когда столовая закрылась, мы перешли в пивную. В пивной я еще купил Пахурину два раза по 100 грамм и по бутылке пива. К нам подошли бригадир  Гусаров и десятник Иванов. Они купили бутылку водки, которую распили вместе с Пахуриным, после чего ушли. После их ухода к нашему столу подошел Карасев Степан, который допил оставшуюся  у нас в стакане водку и предложил Пахурину, чтобы тот купил еще. Пахурин сказал, что у него нет денег и Карасев отошел. В это время по залу ходил Кибина Харри, который учинил с Пахуриным ссору. Они между собой ругались оскорбительными словами. Кибина вскоре ушел. Тогда Пахурин встал из-за стола и начал ругаться с Карасевым Степаном. Во время ссоры Карасев ударил Пахурина стулом, а затем тот ударил Карасева. Во время драки они оба свалились на пол и били друг друга кулаками. Пахурин таскал Карасева за бороду. Во время этой борьбы были опрокинуты столы и стулья. Я силой вывел Пахурина из пивной, а Карасев остался внутри. Я довел Пахурина до дома Степановой и он лег около дома на землю. В это время подошли сотрудники милиции и забрали Пахурина в отделение. Он сопротивлялся и кричал «Караул!».
Кибена Харри 1926 г.р., м/р сельсовет Кокора, без постоянного места работы.
«14 сентября 1953 года я зашел в пивную города Калласте и видел, что Пахурин был в нетрезвом состоянии. Он о чем-то ругался с Горушкиным, который работает шофером в колхозе «21 июня». Кроме того,  Пахурин ходил от стола к столу и ко всем приставал. Пахурин сказал в адрес Горушкина, что он ему «даст». Я спросил Пахурина, за что  он хочет побить Горушкина. Он на мой вопрос ответил, что я, мол, ничего не знаю. Затем я подошел к прилавку, чтобы что-то спросить, как вдруг получил удар по затылку такой силы, что слетела фуражка. Я обернулся и увидел, что передо мной стоит Пахурин. Я спросил у него, за что он меня ударил. Пахурин не ответил. Тут к нам подошел Карасев и тоже спросил, за что Пахурин ударил меня. Пахурин сказал: «Какое твое дело. Тоже хочешь от меня получить?»  и сразу же ударил Карасева. Затем они схватили друг друга и упали на пол. Я пытался их разнять, но они меня не слушали. В результате хулиганских действий со стороны Пахурина были поломаны и разбросаны столы и стулья. Я сразу же после этого пошел домой. Что было дальше, не знаю».
Карасев Степан Степанович, 1905 г.р., проживающий в г. Калласте по улице Оя 12, каменщик на строительном объекте в Калласте.
«14 сентября, примерно в восемь часов вечера, я и Коромнов Антон зашли в пивную города Калласте, чтобы с получки выпить. С нами за стол сели Варунин Алексей и Плешанков Ульян. Вчетвером мы распили три пол-литра водки. После этого я сильно опьянел и о произошедшем хулиганстве помню смутно. Припоминаю, что Плешанков после распития водки ушел. Далее помню, что меня Пахурин Матвей толкал в дверь и нанес мне удар кулаком по глазу. Я ему на это сказал: "Мотька, за что ты меня бьешь". В отношении того, что я стулом ударил Пахурина, я ничего не помню. Как я ушел домой, тоже не помню».
Горушкин Иван Яковлевич, 1923 г.р., проживает в городе Калласте улица Выйду 85.
«14 сентября 1953 года я после бани зашел в пивбар города Калласте, где купил для себя 150 грамм водки и бутылку лимонада.  Некоторое время спустя ко мне подсел Кибина Харри, у которого было куплено 100 грамм водки. В это же время в баре находился и Пахурин Матвей, который был в сильном опьянении и выражался нецензурно. Он стал говорить гражданину Кибина  угрожающие слова, что я, мол, с таким толстым, как ты,  тоже справлюсь. Вскоре после этого я из пивного бара ушел домой и что было дальше, не знаю».



Из приговора от 8 октября 1953 года:
"Пахурина Матвея Ивановича признать виновным по ст. 74 часть 2 УК ЭССР и осудить на 4 года ИТЛ с поражением в гражданских правах на три года..."



Попытка обвиняемого обжаловать приговор успеха не имела. И это при том, что он использовал смягчающие вину уловки, такие как "первым начал не я", "пострадавший и свидетели сами были пьяны", "дома осталась беременная жена с малолетним ребенком".


За поломанные в пьяном кураже стол и стул наложили арест на принадлежавшего Пахурину поросенка, "качественное состояние" которого оценили в 100 рублей...

То ли с поросенком что случилось, то ли выяснилось, что Матвей Иванович к нему отношения не имеет, но изымать домашнее животное не стали. А больше с осужденного взять было нечего... 


Исполнительный лист Алатскивского Потребкооператива, в ведении которого находился пострадавший пивной бар, отправили по месту отбытия заключенным наказания - в исправительно-трудовой лагерь на станции Ерцево Архангельской области...

Едва выйдя на свободу после очередной отсидки Пахурин вновь взялся за старое. На первых порах отделывался штрафами и недолгими арестами. В сентябре 1957 года оступился всерьез...



Из показаний Пахурина Матвея Ивановича:
«9 сентября 1957 года я находился в пивбаре города Калласте, где распивал спиртные напитки. В 21.00 пивбар закрылся и я с Колбасовым Иваном вышел на улицу. Здесь я встретил свою жену, Лансберг Клавдию, у которой взял 10 рублей. Мы с Колбасовым пошли обратно в бар, так как продавщица еще находилась внутри. Мы постучали и попросили продавщицу Соколову продать нам две бутылки пива. Она продала, и мы стали распивать пиво на крыльце бара.  В этот момент к пивбару подошел незнакомый нам мужчина, который открыл наружную  дверь и при этом опрокинул наши две бутылки с пивом, которые стояли на крыльце. Колбасов Иван потребовал от незнакомца уплатить за пиво, которое тот разлил. Последний ответил, что это пустое дело и стал уходить, не уплатив за пиво. Я взял его за руку и потребовал уплатить, но он ударил меня кулаком в область лица, а сам побежал к дороге, то есть на улицу Выйду, где стояла грузовая машина. Он хотел сесть в машину, но я догнал его и схватил  за полу пиджака, после чего  ударил в область лица. В этот момент подбежал Колбасов и также ударил этого гражданина. Я сцепился с незнакомцем, и мы упали на землю. Когда мы лежали на земле, то Колбасов ногой один раз ударил этого человека. Тот стал на эстонском языке звать на помощь. Я поднялся и мы с Колбасовым ушли, а гражданин остался на месте. Я его лежачего не избивал. Я его ударил всего один раз, когда догнал.  Машина, в которую хотел сесть незнакомец, сразу же уехала в сторону Пала.  Когда мы с этим гражданином лежали на земле, то на улице собралось много женщин, которые называли мою фамилию и Колбасова. Я на этом месте потерял свою фуражку. Позднее ходил её искать, но нигде не нашел.  Этого эстонца я ударил за то, что он разлил наше пиво и ударил меня первым».
Из показаний Оялилль Пауля, 1905 г.р., столяр:
«Пахурин около пивбара хотел мне нанести удар бутылкой, но я рукой перенял удар. Тогда Пахурин схватил меня сзади и не пускал сесть в машину. В это время второй мужчина, который был рядом с Пахуриным, нанес мне удар кулаком в область лица. Я упал на землю. Когда я лежал на земле, то меня избивали кулаками и ногами. Кто из них чем, я не знаю. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, то лежал в проулке около одного дома. Пахурина рядом не было. Я был весь в крови. Как попал в проулок, не помню. Я Пахурина, а также его друга, который сбил меня с ног, не ударил ни одного раза».



Из апелляционного прошения Пахурина Матвея Ивановича:
«9 сентября 1957 года в 8.30 вечера я, Пахурин Матвей, зашел в пивбар города Калласте, чтобы выпить две бутылки пива. Там я встретил Колбасова Ивана Яковлевича. Он пришел за мой стол и попросился сесть и выпить пива. Я разрешил.Так как времени было уже много, то продавщица Соколова поторопила нас и мы, конечно, безоговорочно вышли. В это время моя жена, Лансберг Клавдия, шла на работу мимо пивбара. Я попросил у неё 5 рублей денег на две бутылки пива, а она дала 10 рублей. Мы с Колбасовым попросили продавщицу Соколову продать нам две бутылки пива. Она продала и мы, чтобы не задерживаться долго,  решили тут же на крыльце распить пиво, чтобы вернуть продавщице обратно бутылки, хотя за них было заплачено. В это время к пивбару подошел незнакомый нам мужчина и заходя внутрь, пролил две бутылки пива, так как дверь бара открывается наружу. Возможно, он и не заметил, что сделал.  При выходе из пивбара мы с Колбасовым попросили, чтобы он уплатил за разлитое пиво или откупил его обратно. Гражданин Оялилль отказался от уплаты ( в настоящий момент мне  известна его фамилия), мотивируя тем, что он не проливал наше пиво. Но факт был налицо: бутылки лежали на земле вместе со стаканом. В это время подошел еще один гражданин, и они с Оялиллем начали разговаривать. Я понял, что это его знакомый и также указал ему на пиво. Тот ответил, что сам заплатит, но не уплатил, а развернулся и пошел к машине. Вместе с ним пошел и Оялилль. Я его остановил и попросил объяснений за пролитое пиво, но он не хотел разговаривать и пытался сесть в машину, которая стояла неподалеку. Тогда я его взял за полу пиджака, чтобы удержать. Но он в этот момент ударил меня в область лица и побежал к машине. Я догнал его  и также ударил, так как он пытался сесть в машину, чтобы уехать. В это время подбежал Колбасов и со всего размаху ударил Оялилля в область лица. Мы с Оялиллем упали в проулок двух домов. Он кричал и звал на помощь.  Когда я освободился от Оялилля, то отчетливо видел, как Колбасов бил его ногами. Женщины, собравшиеся неподалеку, стали кричать, что, мол,  вы делаете. Я развернулся и ушел. Я Оялилля  лежачего не бил. Я ударил его только один раз. Во время суда Оялилль не показал все то, что говорил на следствии, а стал все вину сваливать на меня, так как он был во время суда не в трезвом состоянии. Колбасов с Оялиллем и другими свидетелями сидели в столовой и распивали спиртные напитки, что на суде подтвердила одна женщина, фамилии которой я не знаю. Оялилль во время суда был полностью  разоблачен, но суд не принял  это во внимание. Неужели нет справедливости и суд  вынес мне такое суровое наказание только за то, что я был ранее судим. Я, Пахурин Матвей Иванович,  прошу Верховный Суд рассмотреть мое дело и смягчить приговор, так как он является сильно жестоким. Конечно, я осознал, что мой поступок был несправедливым  и хулиганским и даю честное бывшее воинское слово, что этого больше не произойдет и я оправдаю ваше доверие. Мое здоровье нарушено во время Отечественной войны, за что я был демобилизован из рядов Красной армии в 1946 году. Я награжден медалью «За Отвагу» и «За Победу над Германией». Прошу вас не отказать в моей просьбе и разобрать мое дело по справедливому советскому закону».
Из апелляционной жалобы Колбасова  Ивана Яковлевича:
«Мне 40 лет и за это время против меня ни разу не выдвигали обвинения в избиении кого-либо. Даже потерпевший Оялилль не обвиняет меня, а утверждает, что он не вполне уверен, что я атаковал его, а не пытался разнять, когда он сцепился с Пахуриным. В действительности, у меня была именно такая цель. Если я при этом случайно ударил Оялилля, то лишь по причине плохого зрения. У меня потеря зрения 90 процентов, поэтому был освобожден от военной службы. Несмотря на мою инвалидность, я с детских лет трудился и имею хорошую характеристику с последнего рабочего места. Сейчас  я работаю каменщиком и надеюсь искупить вину хорошей работой. Работая на строительном объекте, я  принесу больше пользы обществу, чем находясь в заключении в тюрьме для инвалидов.
Прошу также учесть и мое тяжелое семейное положение. На моем содержании жена на последнем  месяце беременности, а также старая ( 76 лет) мать и несовершеннолетняя дочь.  В случае утраты мною свободы, семья окажется в тяжелом материальном положении, в результате чего дочь не сможет закончить школу. Исходя из всего вышесказанного, прошу Калластеский районный Суд  изменить решение в части наказания меня и заменить один год лишения свободы на исправительные работы по месту жительства».

"Решение Народного суда Калластеского района от 22 октября 1957 года в отношении Пахурина Матвея Ивановича и Колбасова Ивана Яковлевича вступает законную в силу. Кассационные жалобы подсудимых оставлены без удовлетворения".


Снисхождения мои односельчане не дождались. Матвей Иванович просил снизить срок заключения, а Иван Яковлевич умолял осудить его условно. Увы...
Несоизмеримо более мягкий приговор Колбасову можно объяснить отсутствием в его биографии уголовных прецедентов и положительной характеристикой с места работы. Пахурин этим похвастаться не мог...



Фуражку, забытую на месте преступления, вернули "по принадлежности". И то хорошо...

Такая вот история...



На главную                                Немного истории (продолжение)



Немного истории...








Семейные тяжбы Конона Мошарова...



Во второй половине 19 века в Красных Горах проживал состоятельный купец Конон Максимович Мошаров. Он держал в деревне торговую точку и скорняжный заводик. В газете „Olevik“ за 1883 год нашел рекламу его предприятия.


С большой долей вероятности можно утверждать, что поселился кожевенных дел мастер в здешних краях в промежутке между 1855 и 1869 годами. В переписи 1855 года его имени ещё нет, а в 1869 году новопоселенец  уже "засветился" в одном малозначительном судебном деле. Семья Мошаровых до переезда в Красные Горы, по всей видимости, проживала во Пскове. По крайней мере, старший сын Конона Максимовича - Иван числился купцом 2-й гильдии именно в этом губернском городе. В 1895 году глава семейства отошел от дел и продал (или передал) свой  кожевенный заводик вышеупомянутому Ивану, который, в свою очередь, сдал его в аренду младшему брату Николаю, поскольку тот постоянно проживал в Калласте. Дабы защитить свой капитал  от каких-либо неожиданностей Иван Кононович, на всякий случай,  дал в газете "Postimees" от 10 ноября 1897 года нижеследующее объявление:


«Сим сообщаю, что 10 августа 1895 года я приобрел у Конона Мошарова все его движимое и недвижимое имущество, расположенное в Юрьевском уезде, на территории мызы Кокора, в деревне Калласте и передал это имущество в аренду своему брату Николаю Кононовичу Мошарову. В случае, если Конон или Николай Мошаровы это имущество кому либо продадут, заложат или сдадут в аренду, я тотчас же заберу его обратно по доброй воле или через суд, поскольку являюсь его безраздельным собственником.
Псковский купец 2-ой гильдии Иван Кононович Мошаров».

Как говорится, «дружба — дружбой, а денежкам — счет».
В 1899 году новый собственник в той же газете сообщает, что начиная с июля 1899 года готов сдать свою кожевенную фабрику в Калласте в аренду заинтересованным лицам. По всей видимости, внутрисемейный  бизнес не сложился...


Примерно в это же время престарелый глава семьи начинает судебные тяжбы со своими близкими, прежде всего с сыном Николаем и супругой Пелагеей Гавриловной, в девичестве Гринкиной. Она была второй женой Конона Максимовича и матерью его, как минимум 5-х детей: сына Ивана (1882) и дочерей Ирины (1879), Евдокии (1887), Елены и Марии. У меня сложилось впечатление, что на старости лет Конон Максимович в буквальном смысле не вылезал из судов.  Он каждый год инициировал с десяток гражданских исков. Чаще всего речь шла о взимании долгов с нерадивых клиентов, "забывших" вернуть деньги за взятый взаймы товар. Но немало было и встречных заявлений, когда ответчиком выступал сам Мошаров.  За непокрытые вовремя  финансовые обязательства в конце-концов была описана и  распродана практически вся его домашняя утварь. Что стало причиной столь безрадостного на склоне лет материального положения Конона Максимовича, я выяснить не смог. Ведь, если сын Иван выкупил у отца кожевенный заводик, то родителю должно было хватить денег на последующее житьё-бытье. Или же семейное предприятие настолько  погрязло в долгах, что вчерашний хозяин, отойдя от дел, мог рассчитывать лишь на благосклонность своих взрослых детей? Не знаю.
Стоп. Уже после написания этого поста читательница Татьяна из Южно-Сахалинска поделилась со мной документом, подтверждающим, что герой этой истории продал кожевенное производство, надворные постройки и сушильню для снетка сыну Ивану за кругленькую сумму в 4500 рублей.



Последнее исковое заявление Конон Мошаров положил на стол волостного судьи в 1906 году. Поскольку подробный учет рождений, смертей и браков обитателей Калласте ведется лишь с 1914 года, а наш герой после этой даты ни в каком качестве в метрических книгах не упоминается, можно сделать вывод, что Конон Максимович скончался в промежутке между 1906 и 1913 годами включительно...
Из искового заявления Конона Мошарова от 10 августа 1898 года:
«В 1896 году апреля 15 дня я продал моему сыну Николаю лошадь за 25 рублей, корову за 25 рублей, шубу за 25 рублей и борова за 10 рублей, а также за пастбище для коровы уплатил Густаву Сеппу  6 рублей 50 копеек товаром. Итого 91 рубль 50 копеек. До сего времени я не получил от сына Николая за вышеозначенные предметы денег, вследствие чего покорнейше прошу взыскать с него в мою пользу 91 рубль 50 копеек. Свидетели из Красных Гор: Пелагея Гавриловна Мошарова, Анна Федоровна Ершова, Афанасий Семенович Шварцев».
Из протокола судебного заседания:
"По вызову явились стороны и свидетели: Пелагея Мошарова и Анна Ершова. Афанасий Шварцев выбыл. Истец Конон Мошаров поддерживает исковое требование, ответчик Николай Мошаров отрицает иск, объясняя, что лошадь, корову, шубу и борова он от Конона Мошарова не покупал и про пастбище ничего не знает. Конон Мошаров остался при своём заявлении, объясняя, что шуба принадлежала ему. Николай Мошаров просит допросить приведенного им свидетеля Карела  Вилипа о том, что он никаких вещей у истца не покупал.
Допрошенная по отобрании подписи о присяге, Пелагея Мошарова показала, что она жена истца и знает, что в 1896 году Мошаров, действительно, купил на свои деньги корову за 25 рублей, лошадь за 25 рублей, борова за 10 рублей и послал все это на кожевенный завод сыну Николаю, от которого денег так и не получено. Одну шубу Мошаров также дал своему сыну. Шуба была подержанная, а новая стоит 40 рублей. Густаву Сеппу было дано за пастбище для коровы, находившейся у Николая Мошарова, товаром 6 рублей 50 копеек. На каких условиях Мошаров отдал вышеозначенные предметы сыну, ей неизвестно.
Карел Вилип показал, что он находился в качестве рабочего на кожевенном заводе Николая Мошарова и потому хорошо знает отношения сторон.  Лошадь купил он, свидетель, на ярмарке в Муствеэ за 20 рублей, каковые получил от Конона Мошарова, заведующего в то время еще кожевенным заводом.  Лошадь эта находилась при заводе и Конон Мошаров  часто употреблял её для своих поездок. Через три года лошадь по старости убили и шкуру доставили Конону Мошарову в лавку. Конон Мошаров, действительно, одну корову приобрел на завод, которую осенью того же года, по его приказу, зарезали и мясо раздали коновалам, а шкура по выделке досталась опять же истцу. Одного борова за 5 рублей истец купил для завода, где вскоре этого поросенка, по приказу Мошарова,  зарезали, а свинину поделили. Так как Конон Мошаров в то время сам заведовал кожевенным заводом, то он не вправе требовать от Николая Мошарова вознаграждения. Через три года Николай Мошаров получил кожевенный завод от старшего брата Ивана Мошарова в аренду, и истец с того времени  к нему не касался. Спорную шубу Николай Мошаров от истца не получил, а наоборот, он, свидетель, купил её от пристава при публичной продаже  имущества Конона  Мошарова. За пастбище для коровы истец должен был уплатить сам, а не требовать с Николая Мошарова».

Нестыковки в этом деле видны  невооруженным взглядом.
1. Мошаров купил лошадь, корову и борова в то время, когда сам ещё управлял кожевенным  заводом, а значит, какое-то время пользовался приобретенным имуществом в своих интересах. Шкуры убитых животных он также забрал в свой магазин. В подобной ситуации требовать от сына выплаты полной стоимости товара, по меньшей мере, странно.
2. Лошадь истец оценил в 25 рублей, а согласно показаниям Карела Вилипа, её покупная цена была на 5 рублей меньше.
3. Шуба не досталась Николаю, а была продана за долги самого Конона Максимовича, поэтому последний вряд ли имел право на компенсацию.
Видимо, Конон Максимович тоже посчитал, что шансов на победу у него маловато и решил отступить...


"По вызову стороны выбыли. Суд постановил: дело производством прекратить"

Как выяснилось позже, отступление было временным...


Два года спустя глава семьи вновь обратился в суд по тому же делу, в надежде, что на сей раз сын будет более сговорчивым, а фемида, напротив, жестче и требовательнее. Исковое заявление пришлось слегка подкорректировать: лошадь и корова остались, боров уже не упоминался, а вместо шубы появился булочный ящик.
Из протокола судебного заседания:
«Конон Мошаров из деревни Красные Горы заявил, что Николай Мошаров остался ему должен за корову, коня и булочный ящик 90 рублей. Вследствие  сего просит Суд разобрать это дело, вызвать и допросить в качестве свидетелей Пелагею Гавриловну Гринкину, Анну Федоровну Ершову и Карела Вилипа и обязать ответчика к уплате ему, Мошарову, 90 рублей».
«Свидетель Карел Вилип показал, что Конон Мошаров, действительно, купил для рабочих кожевенного завода одну корову, которую после убили. Завод принадлежал в то время Конону Мошарову. Убил корову сам свидетель по приказу Николая Мошарова, который объяснил, будто Конон Мошаров ему дал такое распоряжение. Часть мяса взял себе истец, а остальное работники  завода съели. Свидетель также, по приказу истца, купил одну лошадь за 20 рублей, которая работала при кожевенном заводе, а потом была по дряхлости убита. Шкура осталась при заводе. Большое зеркало и булочный ящик,  по указанию самого истца, были Судебным приставом описаны и проданы с аукционного торга. По делу больше ничего показать не знает».
Из постановления Алатскивского волостного суда от 18 августа 1900 года:
«По показанию Карла Вилипа истцом была куплена для кожевенного завода одна корова стоимостью 25 рублей и лошадь стоимостью 20 рублей, каковые, по распоряжению ответчика, были убиты, а шкуры присвоены им. Последний же на суде не показал, что он сделал это с согласия истца и потому суд полагает ответственным вознаградить за эти предметы истца, при том стоимость коровы определить в 15 рублей, а стоимость лошади в 5 рублей. Большое зеркало и пекарский ящик, по показаниям самого истца, были описаны судебным приставом и проданы с аукционного торга, вследствие чего иск относительно этих вещей удовлетворен быть не может».
По всей видимости, Волостной Суд рассудил, что нашел в этом курьезном деле золотую середину: с одной стороны, иск удовлетворен, с другой, заявленная Мошаровым сумма снижена более чем в четыре раза. Но блюстители закона просчитались. Обе стороны подали апелляцию в так называемый Юрьевский  Верхний Крестьянский Суд. Естественно, по разным причинам. Конон Максимович посчитал 20 рублей недостаточной компенсацией его материальных затрат пятилетней давности, а Николай вообще не собирался платить, поскольку не признавал претензии отца.
Резолюция вышестоящей инстанции расставила в этом семейном споре все точки над „i“

«Выслушав в открытом судебном заседании гражданское дело по иску Конона Мошарова с Николая Мошарова на 90 рублей, поступившее по апелляционным жалобам обоих сторон на определение Алатскивского Волостного Суда от 18 августа 1900 года, Суд нашел, что требование вознаграждения за лошадь и корову подлежит отказу на том основании, что они были употреблены в пользу самого истца и рабочих, содержимого им, истцом, завода. Требование же на зеркало вовсе не подлежит рассмотрению суда, так как о нем первоначально не было заявлено.  Наконец, требование вознаграждения за булочный ящик подлежит отказу, потому что ящик был описан к продаже по собственному требованию истца и даже его указанию, а потому он и сам должен  нести последствия этого, тем более, что он не доказал и не сослался на то, чтобы он почему то был введен в заблуждение, в каковом только случае и мог бы требовать вознаграждения от ответчика в размере обогащения, а потому суд определил: в иске Конону Мошарову отказать, решение Алатскивского волостного Суда отменить, взыскать с Конона Мошарова в пользу Анны Ершовой 2 рубля 50 копеек за три дня и Анны Дудкиной 2 рубля за два дня».

Затеянная Кононом Мошаровым в 1898 году судебная тяжба с сыном бумерангом ударила по нему самому. Бедный истец не только не получил желанную сумму, но и вверг себя в расходы на 4 с половиной рубля, выплатить каковые оказался не в состоянии. Прибывшая для описи имущества должника комиссия лишь развела руками...


"Мы, нижеподписавшиеся домовладельцы и оседлые в Красных Горах Федор Астафьевич Лодейкин и Иван Гаврилович Гринкин, под личною и имущественною нашею ответственностью, а также под готовностью подтвердить наше показание присягою, удостоверяем, что означенный в настоящем акте недоимщик Конон Мошаров движимым или недвижимым имуществом не владеет, а приискивает себе пропитание от сына Ивана Мошарова, почему он, как находящийся в совершенной бедности, не в состоянии уплатить следуемых с него недоимочных денег".

Судя по всему, Иван Мошаров взял своего престарелого отца на полное обеспечение. Не думаю, что Конон Максимович пребывал, выражаясь канцелярским стилем, "в совершенной бедности". Скорее всего имущество, каковым он на тот момент пользовался, было предусмотрительно переписано на старшего сына и с юридической точки зрения
оказалось недоступным для судебных приставов. Кстати, в подобной ситуации наш герой ничем не рисковал, обращаясь с жалобами в суд. В лучшем случае, его ждала финансовая выгода, в худшем, потрепанные нервы. Зато, никаких тебе судебных издержек и выплат свидетелям в случае проигранного иска. По всей видимости, Конон Мошаров считал, что Николай, в отличии от Ивана,  не выполняет своих финансовых обязательств перед отцом. Посему отношения между ними были весьма и весьма напряженными, а судебные "разборки" следовали одна за одной...
Из протокола Алатскивского волостного суда от15 января 1899 года:
"По вызову явился истец, ответчик Николай Мошаров выбыл. Истец Мошаров объяснил, что по решению Мирового судьи 5-го участка Юрьевско-Верроского округа, сын Николай Мошаров обязан уплатить ему на содержание с декабря 1896 по декабрь 1897 года 100 рублей, а теперь требует также с марта 1898 по январь 1899 года также 100 рублей, ввиду того, что Николай Мошаров имеет средства, а он, Конон Мошаров, с малолетними детьми никаких средств к содержанию  не имеет. Каким имуществом сын Николай владеет, истец указать не смог. Постановлено: разбор дела отложить на 29 января сего года и вновь вызвать стороны. Истцу поручено явиться".


По всей видимости, на сей раз отец с сыном пришли к компромиссу и продолжать тяжбу не стали...
Из протокола заседания Алатскивского волостного суда от 25 сентября 1898 года:
"Явился Конон Мошаров из деревни Красные Горы Кокоровской волости заявил, что одна наковальня, полученная им от крестьянина Карла Петсо, осталась на кожевенном заводе, которым теперь заведует его сын Николай Мошаров. По решению Волостного Суда он, заявитель, обязан возвратить эту наковальню Карлу Петсо или же выплатить стоимость таковой в размере 10 рублей 20 копеек. Между тем Николай Мошаров отказывается выдать оную наковальню с кожевенного завода, вследствие чего истец просит суд разобрать это дело и вызвать ответчика Николая Мошарова, живущего в деревни Красные Горы, а также свидетелей - Карла Петсо и Даниэля Леттика, и постановить решение, коим обязать ответчика Николая Мошарова выдать наковальню или же уплатить стоимость 10 рублей 20 копеек".

На сей раз Николай не рискнул пойти ва-банк и стоять до конца, как в в деле о корове и лошади. Получив права на завод, он автоматически приобрел и ответственность по всем обязательствам прежнего владельца. Наковальню, судя по всему, Конон Максимович, в своё время "прихватизировал" у Карла Петсо, а теперь последний через суд потребовал её обратно.

Финансовые и имущественные "непонятки" случались у Конона Мошарова не только с сыном, но и с супругой - Пелагеей Гавриловной Гринкиной (1849 - 1935).

Из протокола судебного заседания:

"23 ноября 1899 года явился крестьянин Конон Максимович Мошаров, жительствующий в деревне Красные Горы Кокоровской волости, и заявил, что 5 августа 1897 года он, по просьбе волостного писаря Аугуста Вирупа, дал свою мебель, как то: диван, один стол, три кресла и 6 стульев в Кокоровский волостной дом  на временное употребление, по поводу приезда господина Губернатора. Однако, жившая вместе с ним крестьянка Пелагея Гавриловна  Гринкина, без его позволения потребовала мебель обратно от волостного писаря Вирупа, и по дороге всю поломала, вследствие чего он, Мошаров, понес убыток на сумму 63 рубля. Прошу Суд разобрать это дело и обязать ответчицу Гринкину к уплате в его пользу 63 рубля вознаграждения за поломанную мебель.
Допрошенный по отобрании присяги Аугуст Вируп  показал, что он, действительно, в 1897 году просил от Мошарова на временное употребление мебель: диван, стол, два кресла и 6 стульев. В его, Вирупа, отсутствие эти вещи были увезены на лошади жителем деревни Красные Горы неким Кромановым, который, однако, на дороге всю мебель поломал, так как лошади понеслись. Кроманов рассказал свидетелю, что мебель эту привезти приказала Пелагея Гринкина, жившая в то время вместе с Кононом Мошаровым. Мебель эту свидетель оценивает примерно в 70 рублей.
Ответчица Пелагея Гринкина не признала иск правильным и заявила, что мебель, данная на временное употребление в Кокоровское Волостное правление, принадлежит лично ей и была куплена от судебного пристава. По её приказу Кроманов, действительно, вывез из Волостного дома один диван, 1 стол, два кресла и два стула, но по дороге все поломал. От судебного пристава никакой расписки относительно купленных вещей она не получала. Эти вещи ранее принадлежали Конону Мошарову и подлежали продаже по взысканию с него долга. Расписку господина пристава взял себе Конон Мошаров. Истец Конон Мошаров объяснил, что спорная мебель приставом описана никогда не была. Описано было прочее его имущество. Ответчица Гринкина объяснила, что мебель дала она по просьбе волостного писаря Вирупа. Она жила вместе с Кононом Мошаровым как семья и потому была вправе распоряжаться имуществом. Мира между сторонами не последовало".


"7 января 1900 года Алатскивский волостной суд, выслушав словесные объяснения сторон, нашел, что показаниями свидетеля Августа Вирупа, им от Конона Мошарова были взяты на временное употребление: один диван, 1 стол, 2 кресла и 6 стульев, стоимостью, по мнению свидетеля, 70 рублей, каковые вещи, по распоряжению Пелагеи Гринкиной, увез из Кокоровского волостного дома некий Кроманов и на дороге поломал. Посему ответчица Гринкина является виновным лицом в причинении этого убытка. Ответчица Гринкина на суде не доказала, что вещи эти принадлежат ей, и что она купила их от судебного пристава. По показаниям свидетеля Вирупа, имелось лишь два кресла, посему иск Мошарова должен быть уменьшен на стоимость одного кресла, то есть на 5 рублей, и подлежит удовлетворению в сумме 58 рублей".



Думаю, не случайно Пелагея Гавриловна упирала на то, что мебель фактически принадлежит ей.  Скорее всего, описанное за долги и подлежащее продаже имущество Конона Мошарова было спасено супругой, которая сама или посредством своего брата - Ивана Гринкина, внесла залог, дабы снять арест с фамильного гарнитура. А расписку, выданную судебным приставом, по родственному отдала в руки мужа. Когда отношения с сожителем разладились, концов уже было не сыскать. С другой стороны, почему Пелагея Гавриловна  не позвала на помощь брата, могущего подтвердить, что Конон Мошаров мебелью уже не распоряжается? Или истец прав и вышеозначенная домашняя утварь описи не подлежала? Кто теперь знает.
По всей видимости, после (или в разгар) этого судебного прецедента Гринкина окончательно рассорилась со своим благоверным. Последний вдогонку "вчинил" ей еще один иск...
Прошение
"19 декабря 1900 года в Алатскивский Волостной Суд крестьянина Конона Мошарова, жительствующего в деревне Красные Горы Кокорской волости, по делу с крестьянки Пелагеи Гринкиной, жительствующей там же, прошение.
Обстоятельства дела следующие: Пелагея Гринкина похитила от Мошарова вещи, а именно: камод стоимостью 25 рублей, туалетный стол 15 рублей, один шкаф - 15 рублей, две кровати по 12 рублей. Итого 94 рубля. Эти вещи она выкрала, но куда неизвестно. При сем покорно прошу Алатскивский волостной суд  вызвать Гринкину и взыскать с неё за похищенные вещи 94 рубля и, кроме того, прошу возложить на неё все судебные по делу издержки».

Поскольку речь шла о "краже", дело переквалифицировали в уголовное. Однако, позже суд счёл, что признаки воровства в этом случае неочевидны. Думаю, Гринкина, съезжая от мужа, лишь забрала свою собственную мебель. Возможно, эти вещи ранее и принадлежали истцу, но были описаны за долги и выкуплены ответчицой или её братом. Воистину Конон Мошаров был мастер требовать назад не принадлежащее ему имущество...
На первое заседание  ответчица не явилось. Рассмотрение дела перенесли на 16 марта 1901 года.


Вчерашние супруги в очередной раз сумели "разрулить" ситуацию...
В "разборки" с мебелью Конона Мошарова оказался вовлечен и его шурин, брат Пелагеи -  Иван Гаврилович Гринкин (1856 - 1910).


Прошение.
"От крестьянина Ивана Гринкина, жительствующего в деревне Красные Горы, прошение.
25 ноября 1897 года явился крестьянин Кокорской волости Карл Вярв в дом Конона Мошарова и приказал описать мое имущество, а именно шкаф.  Покорно прошу Суд освободить от ареста данный шкаф, потому что этот шкаф принадлежит мне, а не Мошарову. Дело в том, что как шкаф, так и прочая мебель в доме Мошарова куплена мною от судебного пристава Соколова и уплочено за это 200 рублей при свидетелях. Покорно прошу вызвать и допросить этих свидетелей: Карла Тубина, Августа Вирупа и Ивана Будашева. Кроме того, прошу освободить от описи мой шкаф".
Из протокола судебного заседания от 19 декабря 1897 года:
"Податель искового прошения Иван Гринкин поддержал иск. Ответчик Карл Вярв отрицает иск, а ответчик Конон Мошаров признал иск правильным.
Допрошенный по предупреждении о присяге свидетель Иван Будашев показал, что при свидетелях Гринкин выплатил судебному приставу 200 рублей за описанную у Мошарова мебель. Деньги клал Гринкин на стол, а Мошаров пихнул их дальше в сторону пристава. Какие вещи выкуплены за 200 рублей, свидетелю неизвестно.
Рассмотрев дело, суд нашел, что хотя, по показаниям свидетеля Будашева, Гринкин уплатил судебному приставу 200 рублей, кладя деньги на стол, откуда Мошаров пихнул их дальше к приставу, но этим он не приобрел права собственности на описанные вещи, а равно не установлено, что описанный волостным судом буфетный шкаф был зачислен таковым, а потому, находя иск Гринкина недоказанным, определил...



Думаю, во всех вышеизложенных "мебельных" исках речь идет об одном и том же имуществе, каковое было выкуплено Иваном Гринкиным у погрязшего в долгах родственника. Возможно, по просьбе сестры, на тот момент супруги Мошарова.
Суд не оспаривал тот факт, что истец передал судебному приставу 200 рублей за описанный  домашний скарб Конона Максимовича, однако, служители фемиды сочли  недоказанным, что на данный конкретный буфетный шкаф также был наложен арест. Кстати, бывший хозяин мебели "признал иск правильным", чем косвенно подтвердил, что Гринкин приобрел права на его мебель. Ш
ирокий жест шурина был на тот момент для нашего героя воистину спасательным кругом. Не случайно он подобострастно пододвинул деньги родственника к судебному приставу. О том, что конкретно Иван Гринкин включил в залоговый список, мне неведомо. Но думаю, за 200 рублей он наложил руку на самые ценные предметы домашней утвари должника.
Когда же семейная лодка Мошарова "дала течь" и супруга заявила права на часть имущества, Конон Максимович все "забыл" и с пеной у рта доказывал, что единственным владельцем мебели является он сам, а вчерашняя благоверная тут не причем...

Мошаров Иван Кононович (1858 - 1938), предприниматель, владелец магазина тканей в Таллинне, позже - коммерческий директор фирмы «Текла» в Нарве.
Мошаров Николай Кононович (1860 - 1921), холост, скончался в Калласте от рака брюшины (так в метрической книге).
Такая вот история...


На главную                      Немного истории (продолжение)

Немного истории...

Из серии "Красногорцы и Освободительная война"

Дезертир ... у всех на виду

Еще одна короткая зарисовка на тему "Красногорцы и Освободительная война". Можно по разному к этому относиться, но факт остаётся фактом: русское население Западного Причудья в массе своей не горело желанием сражаться за независимую Эстонию.
Новое государство виделось местным старообрядцам чужим и неприветливым. Особенно напрягал эстонский язык, в мгновение ока вытеснивший русский из сферы делопроизводства. Не случайно, начиная с лета 1917 года, здешняя общественность ратовала за объединение причудского края с Петербургской или Псковской губернией. Но не "срослось"...
Со временем большинство жителей попривыкнет и сумеет приспособиться к новым реалиям. Но это будет потом, а пока...

Допрошенный житель деревни Калласте, волости Пейпсияяре, 28-летний Владимир Иванович Горюнов, старообрядец, холостой, несудимый, показал:
"Я родился в деревне Красные Горы в 1891 году. Окончил начальную школу. С  1914 по 1918 год служил  в царской армии. Сейчас занимаюсь рыболовством. 2 марта сего, 1919 года, я явился в Юрьевскую воинскую комиссию. После лечебного осмотра мне вернули паспорт и сказали: «Иди домой». Я никого больше ни о чем не спрашивал и вернулся в Красные Горы, так как думал, что освобожден от призыва по состоянию здоровья или по семейным обстоятельствам. Дома я занимался рыболовством вместе с отцом. Я не знаю, был ли отец в курсе, что я уклоняюсь от военной службы. 10 ноября вечером, когда я чинил сети, ко мне явился милиционер с каким то солдатом и спросил, нет ли тут Ивана Горюнова. Я сказал, что Иван Горюнов - это мой брат и живет он в другом доме. Потом милиционер спросил Владимира Горюнова. Когда я ответил, что это я, мне приказали одеться и отправили под конвоем через Алатскиви в Тарту.  Здесь около недели меня держали под арестом в уездном полицейском управлении. Вчера, 27 ноября, меня, в сопровождении милиционера, отправили в 1-ую особую роту 2-го запасного батальона".

20200701_153533.jpg
Из протокола задержания:
"17 ноября 1919 года я, начальник 2-го полицейского участка Вангар, получил известие о том, что в Калласте, в доме своих родителей скрывается от военной службы дезертир Владимир Иванович Горюнов. Недолго думая, я принял решение его задержать. С этой целью я вместе со свидетелем Аугустом Брингфельдом  явился в родительский дом Горюнова и обнаружил там за починкой сетей молодого человека, который заявил, что он не Владимир, а брат последнего - Иван Горюнов. При этом добавил, что Владимир живет в другом доме и указал на соседнее строение. Мне показалось, что мой собеседник сказал это с целью отвлечь внимание, чтобы при первой же возможности сбежать. Я потребовал, чтобы он предъявил документы, но тот отказался это делать, несмотря на то, что я повторил свою просьбу несколько раз. Лишь после того как мы его задержали, молодой человек признался, что он на самом деле и есть разыскиваемый Владимир Горюнов".
Из заявления защиты:
"Во-первых, обвиняемый малограмотный человек и вполне могло случиться так, что на комиссии ему внятно не разъяснили, взят ли он в армию или нет, и он, по глупости своей, мог отправиться домой, будучи уверенным что получил отсрочку. Во-вторых, он не скрывался, а спокойно проживал дома, и, наконец, в-третьих, из него еще может получиться хороший солдат. Поэтому прошу назначить ему наказание в виде штрафа".

Из текста приговора:
"Военный окружной суд на своем выездном заседании 29 ноября 1919 года рассмотрел вышеозначенное дело и, выслушав стороны обвинения и защиты, признал военнослужащего Владимира Ивановичв Горюнова виновным в том, что он, после прохождения медицинской комиссии, не явился в назначенное время, а именно 11 марта 1919 года, для прохождения военной службы, а проживал дома, пока 17 ноября 1919 года не был взят под стражу и 27 ноября того же года отправлен в часть. Руководствуясь всем вышесказанным, суд постановил:
Рядового Владимира Ивановича Горюнова, служащего в первой роте батальона запаса приговорить к
4-м годам лишения свободы. Исполнение приговора отложить до окончания войны".


20200701_153301.jpg
От автора:
Адвокат как мог выгораживал своего подзащитного. Ссылался на необразованность последнего и отсутствие  в его проступке злого умысла. Ведь "дезертир" никуда не сбежал, а преспокойненько жил в родной деревне, будучи уверенным, что не подлежит призыву. Что, в общем-то, было правдой.
Коллеги по рыбному промыслу также подтвердили, что Горюнов состоял в их артели.
Однако, суд решил иначе...
20200701_153542 (1).jpg
"Предъявитель сего удостоверения Владимир Горюнов, действительно, состоит членом рыболовецкой артели № 1 деревни Калласте, что я подтверждаю своей подписью и печатью"
Старшина артели: Шлендухов".


Любопытно, что у рыбаков в ходу была уже новая печать и текст документа написан по-эстонски, в то время как старообрядческая община обходилась пока еще старорежимным оттиском и русским алфавитом. Причина в том, что в первом случае справка выдана местным самоуправлением, где уже имелся эстоноязычный секретарь. До церковных же бумаг, с их неофициальным статусом, у молодого государства руки еще не дошли. К тому же рыбаки, во избежание недоразумений, обязаны были время от времени предъявлять  свои "ксивы" представителям власти в лице полиции и погранохраны, сотрудники которых полностью перешли на новый государственный язык... 
20200701_153413.jpg
Любопытный документ. Он написан одним и тем же почерком, но на двух языках: "шапка" на эстонском, а показания обвиняемого на русском. Видимо, военный чиновник посчитал, что проще занести рассказ Горюнова в протокол в "оригинальном" исполнении, нежели с ходу переводить с русского на эстонский.  Не перестаю удивляться, до чего малые народы восприимчивы к языкам. У неведомого мне армейского следователя безукоризненный канцелярский стиль и превосходное владение кириллицей.. И это при том, что во времена российской империи он вряд ли принадлежал к титульной нации...

20200701_153552.jpg

Владимир Иванович также разумел грамоту, но до виртуозности дознавателя ему было далеко...


Все граждане Эстонии подпадали под действие закона о мобилизации. В стране с миллионным населением каждый призывник был на счету. Странно только, что власти «вспомнили» об уклонисте лишь 8 месяцев спустя после неявки Горюнова в часть. То ли недосуг было, то ли русские новобранцы не представляли большой ценности для вооруженных сил республики, поскольку не отличались лояльностью и не владели государственным языком. На передовую их, как правило, не посылали...

Думаю, Горюнов все же получил на руки повестку с требованием прибыть в часть 11 марта 1919 года. Представить, что мобилизационная комиссия "забыла" её вручить, довольно сложно. Как правило, призывникам давали на сборы несколько дней. Однако, в армию идти не хотелось. Тем более, в эстонскую. Нельзя забывать, что мой односельчанин только что вернулся с фронтов Первой мировой, где 4 года тянул солдатскую люмку "за веру, царя и отечество". Неуклюжая попытка героя этой истории оттянуть неизбежное, назвавшись Иваном Горюновым, не сработала. Даже если бы патруль поверил его словам и отправился искать дезертира  по другому адресу, Владимиру Ивановичу пришлось бы срочно менять место жительства. Единственным надежным и проверенным выходом в этой ситуации было бегство через озеро в Советскую Россию. Но тогда возвращение обратно в родную деревню стало бы невозможным или стоило бы дезертиру куда больших издержек, нежели 4 года тюремных нар...
Через пару месяцев после зачисления Владимира Ивановича в часть, война за независимость закончилась и приговор вступил в законную силу. Не знаю, как долго наш герой отбывал наказание, но думаю он вышел на свободу по закону об амнистии от 11 марта 1921 года. В конце 1920-х, в браке с Анастасией Никифоровной, Горюнов станет отцом двоих детей: Марии (1928 - 1930) и Петра (1930). К сожалению, век дочери окажется недолог...
era2979_001_0000019_00038_t.jpg
Такая вот история...




Побег из Таллиннской тюрьмы...
Некоторое время тому назад,  в посте под заголовком «Облава», я писал о суровом приговоре, которым  Военно-окружной суд «наградил» пятерых красногорцев  в апреле 1920 года. За попытку вывоза продуктов питания из Эстонии в Советскую Россию мои односельчане «схлопотали» по 8 лет каторги. После окончания Освободительной войны армейское командование всерьез взялось за контрабандный промысел. Чтобы пресечь незаконный бизнес на корню, генерал Лайдонер распорядился передать дела о нелегальном экспорте продовольствия в руки Военно-полевых судов. Последние, как вы понимаете, со спекулянтами не церемонились. От ареста до оглашения приговора проходило всего пара-тройка дней, а  сроки заключения вместо прежних нескольких недель теперь исчислялись годами.
Отдавать 8 лет жизни за деяние, которое в глазах большинства обитателей Калласте и преступлением то не считалось, "без вины виноватые" арестанты не собирались. К сожалению, они не знали, что в реальности отсидеть придется на порядок меньше, поскольку в марте 1921 года грянет масштабная амнистия по случаю победы в Освободительной войне. Но, как говориться, «знал бы прикуп, жил бы в Сочи». Решив, что "чухонская власть" собирается, в буквальном смысле, сгноить их в тюрьме, «четверо смелых» решились на дерзкий побег...
Рапорт
«2 декабря 1920 года из Центральной тюрьмы города Таллинна  сбежали находившиеся там заключенные, уроженцы деревни Калласте волости Пейпсияяре - Яков Яковлевич Казаков, Иван Яковлевич Казаков, Потапий Иванович Клявин и Лука Иванович Гойдин, приговоренные Окружным военным Судом  на основании распоряжения Верховного главнокомандующего  от 11 февраля за № 24, к 8 годам каторжных работ с отобранием всех особенных прав.
При осмотре места происшествия выяснилось следующее:  заключенные работали на третьем этаже тюремного дома. В помещении камеры, где арестанты производили ремонт, имелось окно, шириной в полтора аршина (около метра, прим. автора), на котором, по неизвестной причине, отсутствовала решетка. Под вышеозначенным окном, со стороны моря, помещалась одноэтажное здание бывшей прачечной, крыша  которой отстояла от проема на расстоянии двух саженей (примерно, 4 метра, прим. автора). По всей видимости, беглецы незамеченными вылезли через окно и спрыгнули на кровлю пристройки, откуда до земли оставалось всего полторы сажени.  Дежуривший снаружи охранник ничего не заметил».

Николай Николаевич Долгов 26 лет, холост, старший стражник  Таллиннской центральной тюрьмы:
«2 декабря я заступил на пост. Рано утром приказал трем караульным вывести из казармы 57 заключенных и сопроводить их на третий этаж тюремного дома, где шли ремонтные работы. Старшим  назначил Афанасьева, под чью ответственность и передал арестантов. Примерно в половине одиннадцатого  ко мне прибежал посыльный и сообщил, что меня срочно вызывает начальник тюрьмы. Когда я прибыл, то узнал, что четверо заключенных исчезли. Мы обыскали все казематы и прилегающие к ним здания, но беглецов не нашли. По всей видимости, они сбежали с место работы через незарешеченное окно, спрыгнув на крышу расположенной рядом постройки.
Хочу добавить, что незадолго до этого происшествия, я встретил на тюремном дворе охранника  Афанасьева, который в это время должен был находиться внутри помещения и следить за работающими зэками. На мой вопрос, почему он оставил свой пост, Афанасьев ответил, что отлучился всего на пять минут, чтобы сбегать в магазин за селедкой. А охрану, мол, поручил другим караульным. Я его отругал и приказал немедленно возвращаться  обратно".
Алексей Родионович Афанасьев, холост, 28 лет, гражданин России, охранник.
«2 декабря утром я получил от начальника смены Долгова под свое начало 57 заключенных, среди которых были  Якоб Казаков, Иван Казаков,  Лука Гойдин и Потапий Клявин. Мне в помощь были выделены еще два охранника, одним из которых был Аккерманн.  Мы отконвоировали арестантов на третий этаж тюремного дома, где они приступили к работе. Поскольку узники были разбиты на бригады и рассредоточены по всему зданию, не было возможности приставить  к каждой группе охрану. Поэтому я поставил часовых на двух лестницах, чтобы они контролировали выход во двор, так как  другого способа покинуть помещение не было. О том, что на третьем этаже на одном из окон еще не установлена решетка, я не знал.  Сам я постоянно на посту не находился, так как вынужден был сопровождать работников, которые спускались вниз за стройматериалами. Когда я в очередной раз вернулся с тремя заключенными со склада, куда они ходили за досками для опалубки и цементом, Аккерман сообщил, что четверо осужденных совершили побег из правого крыла здания. Я тотчас же направился к месту происшествия  и обнаружил, что вышеупомянутые арестанты отсутствуют на рабочем месте. Побег подтвердили и другие заключенные. Я вернулся и спросил у Аккерманна, не выпускал  ли он кого здания, на что тот ответил отрицательно. Тот же вопрос я задал второму охраннику. Он тоже никого и ничего не видел. После этого я отправился в комендатуру и сообщил обо всем тюремному начальству. Все произошло около 10 часов утра. По всей видимости, каторжники сбежали через оконный проем камеры, в которой клали перегородку. К трем часам дня мы обыскали все помещения, но безрезультатно. 
Я, действительно, ходил перед обедом в магазин, но было это до побега или после, уже не помню. Поскольку магазин находится поблизости, то я отсутствовал не более пяти  минут».
Рудольф Аккерманн сын Анны, холост, 22 года:
«2 декабря я находился на посту на третьем этаже казенного дома, около лестницы, ведущей вниз на тюремный  двор. Около 9 часов утра Афанасьев с несколькими заключенными спустился на улицу за раствором  и досками. Когда, некоторое время спустя, узники вернулись, я обратил внимание, что один из подсобных работников ходит взад и вперед по коридору. На мой вопрос, почему он болтается без дела, тот ответил, что каменщики куда-то исчезли. Также он  сообщил, что один из  мастеров некоторое время назад попросил у него на время зимнюю шапку и вместе с ней пропал.  Я вышеупомянутых беглецов вниз по лестнице не пропускал. Также они не спускались и по второй лестнице. По всей видимости, сбежали через имевшееся в одной из камер окно, на котором не было решетки. О произошедшем я  тот час же доложил Афанасьеву».
Виллем Тынович  Вахкал, 23 года, холост, осужденный военным судом 1-го кавалерийского полка на 12 лет каторжных работ за дезертирство, которые на данный момент отбывает, показал следующее:
«2 декабря я находился в строящемся здании тюрьмы на третьем этаже, где подносил раствор и кирпичи каменщикам. В 9 часов утра я пошел вместе с конвоиром за стройматериалами, чтобы обеспечить мастеров  работой. Вернувшись через полчаса, я обнаружил, что последних  на месте нет. Инструменты лежали в ящике для цемента. Я  сразу же сообщил обо всем охраннику, стоявшему на лестнице, но последний мне не поверил и сказал, что я его разыгрываю. После этого я сообщил об исчезновении  строителей другому, русскому, конвоиру.  Откуда эти каменщики  родом,  я не знаю. Мне они о своих планах  не говорили и бежать с ними  не предлагали».
Яан Янович Уоа, 60 лет, охранник, показал следующее:
«2 декабря я находился на посту с внешней стороны тюрьмы, на берегу моря. В это время ни один заключенный  не покидал здание. На третьем этаже на одном окне не было решетки, но я за ним внимательно следил. Оттуда никто не смог бы вылезти так, чтобы я этого не заметил. Скорее всего, арестанты спустились по лестнице  на тюремный двор и уже оттуда покинули территорию».
От автора.
То, что красногорские узники на самом деле сбежали через  неосмотрительно незарешеченное окно, сомнений не вызывает. К показаниям пожилого охранника не стоит относиться всерьез. В ходе расследования выяснилось, что  60-летний дозорный  патрулировал такую большую территорию, что не единожды во время обхода терял злополучное окно из вида. Разбирательство этого незаурядного для Таллиннской тюрьмы инцидента тянулось два года. Допросили всех, включая проектировщиков здания и строительных подрядчиков. В конце концов, компетентные органы пришли к выводу, что имело место случайное стечение форс-мажорных обстоятельств и ничьей  конкретной вины в произошедшем нет. Дело закрыли.




С беглецами все оказалось сложнее. Как минимум, двоих из них поймать не удалось. Потапий Клявин и Лука Гойдин  добрались до родной деревни и, забрав из Калласте свои семьи, тайно ушли в Россию. Думаю, это случилось вскоре после побега из тюрьмы. Времени на раздумья и подготовку у них не было, поскольку правоохранительные органы после исчезновения заключенных, наверняка объявили своего рода план «перехват». Как минимум, предупредили полицию и пограничников по месту жительства беглых каторжников. В декабре 1921 года Потапий Клявин, проживая на тот момент уже в посёлке Стрельна под Петроградом, обратился в комиссию по оптации с просьбой предоставить ему эстонское  гражданство и разрешить вернуться в родные края. Думаю, он узнал о масштабной амнистии и пересмотре прежних суровых приговоров и решил, что «в гостях хорошо, а дома лучше».


Министерство Внутренних дел запросило у местного самоуправления и участкового полицейского информацию о ходатайствующем...
Поселковый старейшина Иосиф Долгошев,  заслушанный  1 марта 1922 года, показал следующее:
«Потапий Иванович Клявин родился в Калласте. В 1920-м году он отправился в Россию ловить рыбу. Дело в том, что в прежние времена местные  рыбаки каждую весну уезжали в Россию, так сказать, на большую воду. Клявин, по традиции, уехал на рыбный промысел, но в России началась смута и он не смог вернуться обратно. Знаю Потапия  Клявина как  честного и порядочного  человека, который в политические дела никогда не лез и антиправительственных заявлений не делал. Считаю его возвращение обратно в Калласте вполне желательным и абсолютно безопасным».
Не сомневаюсь, что Иосиф Долгошев был в курсе относительно пестрой биографии своего односельчанина, но, «сдавать» его  не собирался. Уехал, мол,  человек на промысел, а после того, как все в России пошло кувырком, не смог вернуться обратно. Странно только, что «соответствующие органы» не навели справки о тюремном прошлом кандидата на гражданство и о его дерзком  побеге из Таллиннского централа. Неужели в молодой Эстонской республике левая «рука» настолько не знала, что делает «правая». Хотя, может, и знала. В деле отсутствует обязательная в таких случаях резолюция Министерства внутренних дел, дающая «добро» на возвращение оптанта на родину. Одно из двух: или Потапий Иванович сам дал «задний ход», или же эстонские власти все выяснили и решили, что такой нелояльный гражданин им не нужен. Как бы то ни было, Клявин остался в России. Его последующая судьба трагична...

Клявин Потапий Иванович, 1891 г. р., уроженец д. Красные Горы Юрьевского у. Лифляндской губ., русский, беспартийный, рыболов, проживал: п. Стрельна Лен. обл. Арестован 20 декабря 1937 г. Особой тройкой УНКВД ЛО 30 декабря 1937 г. приговорен по ст. ст. 17-58-8, 58-10-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 2 января 1938 г.
Лука Иванович Гойдин (1865) после побега из мест заключения также сумел покинуть Эстонию. Не удивлюсь, если выяснится, что он перебрался в Россию одновременно с Потапием Клявиным. Вместе в таких делах завсегда сподручнее. С собой забрал жену, двух сыновей (Константина и Николая) и дочь Агафью. Женатый сын Андрей (1892) и замужние дочери Анастасия (1896) и Устинья (1894) остались в Калласте.
Гойдин Константин Лукич (1898), д. Красные Горы Юрьевского у. Лифляндской губ.; русский; беспартийный; колхозник-рыбак. В 1921 году вместе с отцом тайно перебрался из Эстонии в Советскую Россию. Проживал в пос. Стрельна Лен. обл., арестован 20.12.37. Приговорён особой тройкой УНКВД ЛО 30.12.37, обв. По ст. 17-58-8 УК РСФСР. Приговор: ВМН, расстрелян 2.01.38. Место захоронения – город Ленинград.
Два других беглеца, братья Яков и Иван Казаковы, остались в Эстонии. Возможно, их поймали и вернули  обратно за решетку. Точно известно, что Ивану Казакову (1879), после  выхода закона об амнистии, «скостили» срок заключения с восьми до двух лет.

По возвращении в родные края, он упокоился с миром в 1927 году, о чем имеется  соответствующая запись в поселковом регистре...

Яков Иванович (1889), по выходе на свободу, также  прожил недолго. В 1925 году его супруга Пелагея Егоровна, будучи уже вдовой и имея на руках дочь Анну, сочеталась вторым браком с Владимиром Аршиновым...



По неизвестной мне причине Якова и Ивана Казаковых именуют то "Ивановичи", то "Яковлевичи" (см. последнее фото). Отсюда некоторая путаница в документах...
На переломе эпох старые традиции не сразу уступили место новым веяниям. Навскидку пара-тройка примеров из вышеприведенного дела.
1. Эстонские чиновники по старинке измеряют расстояние "аршинами" и "саженями", хотя официально республика уже перешла на метрическую систему.
2. Среди тюремных надзирателей по прежнему много русских, причем у некоторых из них даже нет эстонского гражданства. В частности, у 33-летнего охранника Алексея Родионовича Афанасьева. Он служил в Красной армии, а в 1919 году под Нарвой попал в плен (сдался сам?) к эстонцам. По окончании Освободительной войны решил остаться на новой родине и смог устроиться на работу в пенитенциарную систему молодой республики. Позже подобное  станет невозможным.
3. С новым государственным языком у служащих пока тоже не все однозначно...



"Поскольку Афанасьев не знает эстонского языка, протокол допроса ему переведен на русский"
Такая вот история...


На главную                                   Немного истории (продолжение)

Немного истории...











Венчиковы...
Эту игривую фамилию носили выходцы из деревни Тихеда волости Казепяя, протянувшейся вдоль чудского побережья на юг от Муствеэ. О двух представителях рода Венчиковых, Иване и его сыне Зотике, я вскользь уже упоминал, когда писал о превратностях  судьбы уроженца Калласте Марка Соломина. Настало время, рассказать о них подробнее...
Иван Иванович Венчиков (1871) был со своим сыном Зотиком (1906), в буквальном смысле, «не разлей вода». Во всех коммерческих авантюрах они участвовали сообща. Вместе радовались прибыли и несли убытки, вместе скрывались от властей, вместе, в случае поимки, делили тюремную скамью...
Жизнелюбию, энергии и предпринимательской сноровки этой накрепко спаянной семейки можно было позавидовать. Венчиковы использовали любую  возможность подзаработать на несовершенстве законов молодой республики. Марк Соломин на допросе в ОГПУ в 1923 году утверждал, что Зотик Венчиков перебрался в Россию, чтобы избежать  ареста за контрабанду спирта в Эстонии. При этом его жена, якобы, осталась в Красных Горах. Даже не знаю, верить ли этим словам про семейные узы. Во-первых, в 1923 году Венчикову- младшему было отроду всего 18 лет, во-вторых, газеты впервые сообщили о его браке с некоей Ксенией Обручниковой лишь в 1935 году. Может, молодой человек был женат дважды? И его первой избранницей, действительно, была уроженка Калласте, имя которой мне  неизвестно? Кстати, в нашей деревне в 1920-х годах проживали двоюродные сестры Обручниковы: Мелания  Клементьевна (1905) и Александра, дочь Марфы(1912). Вне всякого сомнения, они приходились будущей супруге Зотика Ивановича родственницами.

Одним словом, если вышеупомянутые Венчиковы и имели отношение к истории Красных Гор, то весьма опосредованное. Например, совершали отсюда «чартерные рейсы» на восточный берег Чудского озера, поскольку из родной деревни Тихеда  сделать это было сложнее, в силу её удаленности от российско-эстонской границы. В довоенных архивах и газетах отец и сын Венчиковы упоминаются, главным образом, в связи с их дерзкими, но провальными  бизнес проектами, которые оборачивались для неуемных  коммерсантов огромными штрафами, конфискацией товара, а подчас и лишением свободы. Успешные «операции»  семейного тандема, по понятным причинам, остались вне поля зрения правоохранительных органов и падких на сенсации СМИ...
"Waba Maa" 27 mai 1926
«28 июня 1923 года участковый Аугуст Конт заметил в районе Копли, недалеко от кладбища, движущийся в сторону города груженый обоз. Помимо кучера, на телеге сидело еще 4 человека. Полицейский предположил, что эти подозрительные лица перевозят контрабанду и приказал им остановиться.  Вместо того, чтобы подчиниться, пассажиры соскочили с повозки и бросились в близлежащий лес. На месте остался лишь извозчик. В ходе досмотра Аугуст Конт обнаружил на подводе двадцать шесть 20-литровых канистр, заполненных нелегальным спиртом. Груз доставили в полицейский участок. На следующее утро служители закона обыскали побережье вблизи Копли и обнаружили вытащенную на берег лодку, где в закрытой на замок каюте нашли ещё 12 канистр, аналогичных тем, что были конфискованы ночью. Задержанный хозяин подводы назвался Аугустом Куусе. Он рассказал, что накануне вечером некий незнакомец предложил ему 1000 марок за доставку груза из Копли в Таллинн. По словам, извозчика, он приехал в условленное место вблизи кладбища, где его ждали несколько человек. Все вместе поехали к морю. Некоторое время спустя к берегу причалила  парусная лодка с двумя мужчинами на борту. Она была заполнена  канистрами со спиртом. Товар перегрузили на телегу и поехали в сторону города. По пути были остановлены...
Позже полиции стали известны имена лиц, сбежавших при задержании. Любопытно, что одним из преступников оказался Пеетер Конт, родной брат производившего арест участкового. Остальные, это - Пауль Урьяс и двое  Венчиковых, отец и сын. Урьяс полностью признал свою вину и согласился сотрудничать со следствием. Он рассказал, что контрабандный спирт был вначале привезен на остров Найссаар, откуда он, Ульяс, вместе с Венчиковыми забрал его на принадлежащей им моторной лодке «Лайне». Затем, уже  в море, 1000 литров спирта  перегрузили  на небольшой парусник, хозяином которого был Ян Кесккюла, и доставили нелегальный товар в укромное место на берегу. Моторку отогнали в гавань»
Всего по этому делу, помимо Зотика и Ивана Венчиковых, проходило 8 человек. Контрабанда спирта в те времена была очень прибыльным бизнесом. Дело в том, что в первой половине 1920-х годов  в Эстонии действовала  чековая система торговли крепким алкоголем. На руки совершеннолетнему мужскому населению республики выдавалось энное количество купонов на право покупки горячительных напитков. Принявшие на грудь месячную норму, естественно, жаждали "продолжения банкета". К их услугам и был спирт, доставленный в столицу героями этой истории. Цены на незаконно приобретенный алкоголь, понятное дело, «кусались». Еще выгоднее было сбывать эстонский самогон в Финляндии, где действовал, аналогичный американскому, «сухой закон. Там выручка была на порядок выше, как, впрочем, и риск попасть под пули пограничников или завершить свои дни в холодных водах Финского залива. Эстония славилась своими традициями производства спирта, который сыны Калевипоэга изготовляли не только из зерна, но и из картофеля. В прежние времена этот востребованный напиток находил спрос на бездонном петербургском рынке. С обретением бывшей губернией независимости, российская клиентура, по понятным причинам, иссякла. Хуторянам пришлось приспосабливаться к новым реалиям. Им на помощь пришли ушлые контрабандисты. В этом рискованном бизнесе можно было запросто сорвать солидный куш, как впрочем, и угодить за решётку...

Несколько фотографий в подтверждение вышесказанного...



Выгрузка (или погрузка?) контрабандного алкоголя...


Полицейские позируют на фоне богатого "улова"...


Та самая жестяная канистра...
Вышеописанная история приключилась летом 1923 года, но на страницы газет она попала лишь несколько лет спустя, когда завершился суд и были вынесены приговоры. Как вы уже догадались, Венчиковы не были арестованы по горячим следам. Они ещё некоторое время промышляли  спиртовым извозом...
"Päevaleht"  13 september 1923
"Ночью 11 сентября 1923 года на углу улиц Нарва и Поска полиция остановила автомобиль под номером 2221, в кузове которого  было обнаружено 9 жестяных канистр с примерно 180 литрами спирта.  Находившееся в машине  контрабандисты - Иван и Зотик Венчиковы, Пауль Арьяс и водитель Юри Тедер себя виновными не признали. Они заявили, что случайно обнаружили емкости со спиртом на берегу моря и собирались отвезти их в полицейский участок. Согласно собранной информации, в действительности, этот  спирт был тайно доставлен в Эстонию через Финский залив. Подозреваемые были задержаны до выяснения всех обстоятельств дела, а автомобиль с контрабандным товаром передан под надзор полиции. При аресте Иван Венчиков оказал сопротивление и попытался сбежать, однако был пойман».
Далее события принимают весьма неожиданный оборот. То ли отец с сыном сбежали из-под ареста (что вряд ли), то ли были выпущены под залог и, воспользовавшись моментом, улизнули в Россию.  Марк Соломин, кстати, упоминает про заложенный Венчиковыми в Эстонии дом. Как бы то ни было, но в октябре 1923 года наши герои объявились на улицах Петрограда. Скорее всего, пересекли границу  через Чудское озеро в районе Калласте. При себе имели большое количество чая и прочего, востребованного в соседней стране товара. Соломин, как вы помните,  навсегда остался в СССР. Венчиковы же, некоторое время спустя, вернулись в Эстонию. Видимо, узнав об аресте чекистами  своего компаньона и  попутчика, отец и сын решили не испытывать судьбу. В мае 1924 года они попытались нелегально пересечь границу где-то в районе Нарвы, но были задержаны эстонским патрулем. Нарушителей этапируют в таллиннскую тюрьму, где возобнавляется прерванное ранее следствие.

Ни о каком выходе под залог после всего произошедшего речи уже не идет...

Выписка из протокола судебного решения от 6 декабря 1924 года:
«Ивана Ивановича Венчикова, 53 года и Зотика Ивановича Венчикова, 18 лет присудить  к уплате   штрафа в размере 682.985 марок солидарно, а в случае неплатежеспособности, к 8 месяцам ареста. Помимо этого приговорить  каждого к 6 месяцам тюремного заключения, а по отбытии наказания запретить в течении 9 лет проживать в пределах  50-вестовой полосы вдоль государственной границы. Контрабандный спирт вместе с мешками, канистрами и веревками конфисковать и передать в распоряжение Таможенного управления».

Таким образом, за свои проделки Венчиковы получили по 6 месяцев тюрьмы, по отбытии которых вынуждены были остаться за решеткой еще на 8 месяцев. Дело в том, что Таможенное управление наложило на отца и сына огромный штраф, выплатить который им оказалось не под силу, и последний  был заменен, как и предусматривал приговор, на  дополнительное заключение. Причем второй срок начинался лишь после окончания первого.Так что в общей сложности Иван Иванович и Зотик Иванович провели в местах лишения свободы год и два месяца. Но и это еще не все. После отбытия наказания им запретят селиться вблизи границы, так сказать, во избежание рецидива.

Попытки обвиняемых "давить на жалость" успеха не имели.
Из обращения Зотика Венчикова:
«Я был взят под стражу 28 июня 1923 года в Таллинне, в районе Копли, по делу о  контрабанде спирта. Я не имею к этому преступлению никакого отношения и все уличающие меня обстоятельства косвенные. Поэтому обращаюсь к Вам, господин Прокурор, с просьбой о прекращении в отношении меня уголовного дела  и, если это до решения суда сделать невозможно, то хотя бы освободить меня из-под стражи и отдать под надзор полиции, чтобы я мог помочь своей матери.  Она  нетрудоспособна  и проживает вместе с тремя несовершеннолетними дочерьми, которые также не работают. Никакого имущества у них нет, а  отец сидит в тюрьме вместе со мной».

Начальнику Центральной тюрьмы:
"Прошу передать Зотику Венчикову, что его прошение и помиловании Правительством республики отклонено"



"Покорно прошу, Господин помощник, не откажите выдать мне мою кладь, то есть тетрадь, которая была при обыске взята на проверку"
Покорнейший проситель Иван Венчиков, 9-ая камера.

В этой незамысловатой записке ваш покорный слуга обратил внимание на следующие нюансы:
1. Иван Венчиков, несмотря на почтенные лета, вполне сносно владеет грамотой. Большинство  красногорских старообрядцев того же возраста этим умением не отличалось.
2. Тетрадь для коммерсанта в те времена - все равно, что смартфон для современного тинейджера. Расставаться с таким важным информационным ресурсом было никак нельзя.
3. Иван Венчиков пишет по-русски, не сомневаясь, что тюремное начальство его прерасно поймёт. Ведь с царских времен прошло меньше десяти лет и бывший государственный язык эстонские чиновники ещё не подзабыли.
4. В апреле 1926 года Венчиков-старший ещё пребывает за решеткой, но, судя по всему, готовится выйти на свободу, раз просит выдать "кладь".
5. Судя по размашистой резолюции, заветная тетрадь вернулась таки к законному владельцу.

По выходе из тюрьмы, в качестве нового места жительства отец с сыном выбрали тихий провинциальный городок Отепя. Любопытно, что здесь же обосновался ещё один уроженец волости Казепяя - Трофим Артемьевич Венчиков (1904 - 1960), более известный как Trivimi Velliste (в 1935 году эстонизировал имя и фамилию). Вне всякого сомнения, он приходился героям этой истории родственником. По окончании в 1923 году русской гимназии в Тарту, будущий Веллисте продолжил обучение на отделении лесоводства Тартуского университета, где состоял в корпорации опять же русских студентов. Что сподвигло его на разрыв со своими корнями? Была тому причиной женитьба на девушке из эстонской семьи или общая атмосфера "эпохи безмолвия" Константина Пятса, мне неведомо. В конце 1930-х Венчиков-Веллисте был даже в Отепя некоторое время городским головой. В годы Второй Мировой войны он служил в немецкой армии, попал в плен к англичанам на территории Франции. По возвращении на родину жил в Тарту. Похоронен в родной причудской деревне. Сегодняшнему читателю более известен сын вышеупомянутого Веллисте, его полный тезка Trivimi Velliste - младший (1947), который стоял у истоков национального пробуждения в Эстонии конца 1980-х, был министром иностранных дел и многолетним депутатом парламента...

Впрочем, мы отвлеклись...
Поселившись в Отепя, вчерашние контрабандисты не сразу "завязали" со своим преступным промыслом. Время от времени они вспоминали "минувшие дни" и порывались испытать на прочность эстонские законы. Поскольку чеки на алкоголь в Эстонии отменили, а в Финляндии канул в лету пресловутый "сухой закон", спиртовой бизнес постепенно сошел на нет. Приходилась перебиваться всякой "мелочевкой", навроде товаров ширпотреба, которые у северных соседей были на порядок дешевле...


„Kaja“, 29 detsember 1932
Толстые пассажиры с парусника «Ванни»
"Эта история приключилась в рождественскую субботу 24 декабря 1932 года, когда в Таллиннскую гавань прибыл из Хельсинки парусник «Ванни» с тремя пассажирами на борту. Это были Иван и Зотик Венчиковы, а также владелец плавсредства Эмиль Шпигель. Когда таможенники начали осмотр судна на предмет обнаружения контрабанды, то предложили всем троим добровольно представить запрещенный к ввозу товар. Венчиковы заявили, что они  такими делами не занимаются. Поскольку мужчины выглядели подозрительно жирными, их попросили пройти в служебное помещение для личного досмотра.
У Эмиля Шпигеля в подкладке брюк обнаружили 10 пачек иностранных сигарет без акцизных марок. Когда следующий подозреваемый, Иван Венчиков, снял верхнюю одежду, взору изумленных таможенников предстал весьма изысканный ассортимент  контрабандного товара: 25 шелковых шалей, мужской костюм из шерстяной ткани, шапка с черной подкладкой, пиджак, пара кожаных перчаток, 4 пары новых подтяжек, 9 пар носков, 9 носовых платков, шерстяной берет, игральные карты, курительная трубка «Карху» и  30 кремней в мешочке.  А в принадлежащее Венчикову одеяло был зашит ещё один мужской костюм.
Третий задержанный - сын Ивана Венчикова,  Зотик, также был неплохо укомплектован: на нем было две пары брюк и два жилета, женский свитер, ситцевое платье, 60 жемчужных ожерелий, несколько пар подтяжек, два финских ножа, перчатки и банка пудры. Оба Венчикова заявили, что все эти вещи они спрятали под одежду, чтобы не замерзнуть, поскольку погода очень холодная. Подобное объяснение таможенников, однако, не убедило.
В конце концов путешественники  признались, что приобрели  этот товар  в Хельсинки и надеялись проскользнуть мимо зоркого взгляда таможни.
Вся обнаруженная галантерея подлежит конфискации. Помимо этого нарушителей закона ждёт внушительный штраф. Иван и Зотик Венчиковы наказывались ранее 6 месяцами заключения за контрабанду спирта».

„Maaleht“  21 november 1934
Отец и сын - контрабандисты.
«Иван Венчиков и его сын Зотик прибыли 24 декабря 1932 года на паруснике из Финляндии в Таллинн. При досмотре у них было обнаружено множество контрабандного товара, который они хотели тайно ввести в Эстонию: шелковые шали, игральные карты, кожаные перчатки, платья  и т.п.Таможенное Управление выписало отцу и сыну штраф на сумму 1277 крон солидарно. Поскольку Венчиковы, по прошествии года, так и не возместили нанесенный государству ущерб, дело было передано в суд. Последний признал их виновными и наказал всё теми же 1277 кронами, а в случае неуплаты 3 месяцами ареста».
Думаю, этот эпизод стал последним в контрабандистской карьере Венчиковых. В последующие годы отец и сын вели вполне благопристойный и размеренный образ жизни. В 1935 году Зотик Иванович нашел свою вторую половинку в лице Ксении Обручниковой. Вполне легально скупал  у хуторян  свинину, строил в Отепя  дом и растил двух сыновей. В газетах второй половины 1930-х годов я нашел лишь две небольшие заметки, в которых  упоминались герои этой истории.
"Otepää Teataja" 23 detsember 1937
Русский обвиняет русского в попытке убийства
«Отепяский окружной суд уже два раза рассматривал дело, в котором один  русский - Федор Маспанов обвинял другого русского - Зотика Венчикова в стрельбе из револьвера и в покушении на убийство.  Событие имело место на грузовом автомобиле, в отсеке для перевозки свиней, на дороге Палупера - Отепя. Между двумя мужчинами возникла ссора. Федор Маспанов ударил Венчикова по голове доской от ящика для поросят, после чего последний выхватил револьвер и произвел, по его словам,  выстрел в воздух. Федор Маспанов уверен, что Венчиков целился в него, но, по счастливой случайности, промахнулся. Свидетель  Адольф  также утверждает, что имела место попытка убийства, однако брат заявителя - Степан Маспанов  подтвердил  версию Венчикова. Суд признал Венчикова невиновным, а Федора Маспанова за избиение пострадавшего наказал 10 сутками ареста».
„Päevaleht“  6 september 1938
Наказан одновременно двумя префектами
«Житель Отепя Иван Венчиков получил наказание одновременно от Ляяне-Саареского и Пярну-Вильяндиского префектов. В первом случае - 20 крон штрафа или 15 суток ареста, во втором - 30 крон или 20 суток ареста. Мужчина был наказан за управление мотоциклом без прав».
А затем наступила развязка...
Судя по всему, Венчиковы встретили приход  в Эстонию в 1940-м году Советской власти вполне благожелательно, если не сказать восторженно. Зотик Иванович получил приличную должность в одной из снабженческих контор. Любопытно, что отец с сыном всю жизнь были поборниками рыночной экономики. Даже более рыночной, нежели им могло предложить тогдашнее эстонское государство. Принципу «купи-продай» они следовали с младых ногтей. И вот теперь неожиданно «вписались» за власть, которая от рынка не оставила и камня на камне. За исключением разве что денег, на которые, впрочем, мало что можно было купить. Труд колхозников  в СССР скорее напоминал феодальное хозяйство, где большую часть времени крестьянин работает на барина (государство), но при этом кормится со своего огорода.  Не говоря уже о многочисленных лагерях  с подневольным, а по сути рабским, трудом заключенных. И все это рабовладельческо-феодально-капиталистическое месиво называлось социализмом. Неужели Венчиковы "купились" лишь на красивую вывеску. Или дело в том, что новая власть позиционировала себя как "русская", в противовес прежней - "эстонской", с которой у отца с сыном были далеко не лучшие отношения. Этого мы уже никогда не узнаем.
В нижеследующих строках меня больше всего поразил, по своему, курьёзный факт: Зотик Иванович,  капиталист до мозга костей, выводит на митинг под красными флагами шестерых наемных работников, которые строят ему в Отепя дом. Неужели он не понимал, что новая власть рано или поздно наложит и на его имущество свою беспощадную длань, если сочтет её «буржуазным» излишеством...
В июле 1941 года в Эстонию пришли немцы. В мгновение ока сменился политический вектор: слово «коммунист» стало не просто ругательным, оно фактически означало приговор...



Протокол допроса:
«24 августа 1941 года сотрудник Политического отделения концлагеря города Тарту прапорщик Лео Тамм допросил Зотика Ивановича Венчикова 1906 г.р., проживавшего в городе Отепя по улице Пярна 10, в 1924 году наказанного шестью месяцами тюрьмы за контрабанду спирта, который пояснил:
«Я поселился в Отепя в 1926 году. Торговал свининой, яблоками и льном. 21 июня 1941 года, то есть в день коммунистического переворота, примкнул к митингующим. С красным флагом пришел в центр города, где собрались демонстранты. Я на этом мероприятии не выступал, поскольку не умею красиво говорить. Накануне выборов, 12 января 1941 года, в помещении школы состоялось собрание, на котором  я взял слово и призвал присутствующих  принять активное участие в предстоящем голосовании. Слушателей было человек 50/60. В моем доме, который находится в Отепя, проживал брат моей жены Сильвестр Обручников. Он  принимал участие в облавах и в убийстве лейтенанта  Вахура. Позже он примкнул к Муствеэскому истребительному батальону. Однажды, когда в городе проходил очередной митинг, мы с Обручниковым взяли шестерых работников, которые трудились на постройке моего  дома, и с красными флагами пошли на площадь. Одним из организаторов этой акции был сам Обручников. В марте 1941 года я был назначен  представителем Внешторга  в Отепя с окладом в 500 рублей. Занимался закупкой  свинины на экспорт. 25 марта меня перевели в Таллинн на должность  начальника отдела по торговле мясопродуктами. 29 июня 1941 года я вернулся обратно в Отепя. 3 июля вместе с женой и детьми на автомобиле покинул город. С собой взял лишь одежду и бельё. Остановился на железнодорожной станции Палупера. Вскоре туда  подъехали  Сильвестр Обручников и Тимофей Маспанов, который женат на моей сестре. В кузове автомашины сидели  красноармейцы. Ночью Обручников и Маспанов  вместе с русскими солдатами отправились обратно в Отепя. На следующий день, когда они вернулись, я увидел, что грузовик заполнен всевозможными вещами. Откуда они все это взяли, я не знаю. Между собой военные говорили, что по дороге в город арестовали лейтенанта Вахура, а позже его расстреляли. 4 июля я вместе с семьей выехал на товарном поезде в Тарту. Обручников был с нами. Маспанов остался в Палупера  вместе с красноармейцами, поскольку был водителем грузовика. Он все время хвастался, что добровольно принимал участие во всех устрашающих акциях. Из Тарту я отправились в Муствеэ. Часть пути преодолели пешком, часть на лошади.  Вещи везли на велосипеде. 5 июля вечером прибыли в Муствеэ.12 июля меня направили на рытье окопов возле деревни Тяхтвере. До 25 июля находился там, затем двинулся в сторону Лохусуу. Добрался до речки Раннапунгерья. Со мной были еще три женщины. Дальше путь был перекрыт «лесными братьями» и немцами. Пришлось возвращаться обратно. 15 августа вновь был в Муствеэ. Здесь меня задержали и вместе с другими мужчинами отправили в Тарту».
21 августа 1941 года я, прапорщик Лео Тамм, допросил в Политическом отделении лагеря в качестве свидетеля по делу Венчикова Зотика, Херберта Яновича Ринка, 1906 г.р., проживающего в городе Отепя по улице Пярна 4, который показал:
«Я проживаю в Отепя с самого рождения. Зотик Венчиков живет в нашем городе примерно 15 лет. На жизнь зарабатывал скупкой свинины. Сразу после 21 июня 1940 года Венчиков проявил себя как активный коммунист. Он принимал участие в митингах, на которые выходил с красным флагом. Судя по всему, он был одним из организаторов этих шествий и всегда брал с собой русских мастеров, которые строили ему дом.  В  этих акциях принимало участие не так много людей (человек 20) и все они были родственниками и знакомыми Венчикова. Венчиков никогда не скрывал своих просоветских взглядов. Он водил дружбу с русским политруком, который жил в его доме. Весной 1941 года Венчиков уехал в Таллинн, где получил хорошую должность в организации „Lihaeksport“. В начале июля он вновь появился в Отепя. Его закадычными друзьями были Обручников и Маспанов. Последние принимали участие в облавах, имели при себе винтовке и красные нарукавные повязки. Обручников был братом жены Венчикова. Примерно 5 июля «Омакайтсе» отобрала в Отепя власть у коммунистов. За два дня до этого Венчиков с семьей на автомобиле бежал из города. Венчиков был известен в здешних местах как воинственный и активный коммунист»
17 июля 1941 года я, бывший полицейский города Эльва,  Мадис Кангур допросил Ивана Ивановича Венчикова, 1872 г.р., проживающего в г. Отепя по улице Пярну 10, наказанного в 1924 году 6-месячным заключением за нелегальную торговлю спиртом, который показал:
«Я поселился в Отепя в 1926 году, ни в каких политических организациях и союзах не состоял. Был ли мой сын Зотик членом  коммунистической партии или кандидатом, я сказать не могу. Я с русскими солдатами не общался и их к грабежам мызы «Кирику» и кооперативного магазина не побуждал. Я, действительно, принес один мешок муки 6 июля из потребительского кооператива, но тогда все это делали. Эта мука находится у моей дочери Екатерины Маспановой, которая проживает в Отепя по улице Тарту 22».
16 июля 1941 года я, бывший полицейский города Эльва,  Мадис Кангур допросил Эмилию  Конкс 1891 года рождения, проживающую в Отепя, по улице Тарту 5, которая показала:
«6 июня 1941 года я видела, как Иван Венчиков остановил на окраине Отепя обоз красноармейцев, которые уже покидали город и минут пять о чем-то говорил с их командиром. После этого  русский офицер развернул отряд и повел его обратно в центр. Позже я узнала, что магазин местного  Потребительского кооператива был разграблен, все товары бесплатно розданы населению, а здание подожжено. Также я видела, как Иван Венчиков привозил изъятые  из кооператива  вещи  к себе домой, причем не один раз»
Хельми Юлиусовна Саннамест, 1896 г.р.
«Видел, как Иван Венчиков  6 и 7 июля 1941 года стоял на краю улицы Тарту недалеко от нашего дома и беседовал с проходившими мимо красноармейцами, которые покидали город. Видел также, как 7 июля  военные с пустыми телегами ехали в сторону мызы «Кирику», откуда позже вывезли много товара. Находился ли в это время поблизости Иван Венчиков, я внимания не обратил».
Герман Петрович Рист, 1912 г.р., служащий:
«Я работал в потребительском кооперативе подсобным рабочим.  6 июля 1941 года, когда Красная армия покидала город, я видел, как Иван Венчиков выносил со склада магазина ящик сливочного масла весом 25 кг. Куда он его дел, я не знаю. Брал ли он что-нибудь ещё, мне неизвестно. Во дворе кооператива в это время было много народа и среди них несколько вооруженных солдат. Кто открыл ворота склада и впустил толпу во двор, я не знаю. Также я не видел, кто начал раздавать собравшимся товары из магазина».


Этот короткое слово "OTSUS" (решение) в первые месяцы немецкой оккупации по факту означало смертный приговор. Увы, жизнь Ивана и Зотика Венчиковых, действительно, оборвалась в последние дни августа 1941 года.
В сборнике "Eesti rahvastikukaotused 1941 - 1944" читаем:
Венчиков Иван Иванович, русский, 09.03.1871, м/ж Отепя, расстрелян 28.08.41 в Тарту. В обвинении сказано: "Активный коммунист. Участвовал в грабежах и водил дружбу с русскими солдатами"
Венчиков Зотик Иванович, русский, 12.01.1906, м/ж Отепя. Расстрелян 24.08.41 в Тарту. В обвинении сказано:"Активный коммунист. Организовывал митинги. Информатор ГПУ".


У меня сложилось впечатление, что все вышеприведенные допросы были простой формальностью. Судьба Венчиковых была предрешена. Иначе как объяснить тот факт, что их приговорили к расстрелу, не сумев предъявить ни одного, тянущего на столь суровый вердикт, обвинения. Фраза "активный коммунист" означала в те времена не принадлежность арестованного к компартии, а лишь общую оценку его деятельности со стороны карательных органов. Остальные, вменённые Венчиковым преступления, сводились к следующему:
1. Призывы и соучастие в разграблении кооперативного магазина. При этом складской работник признал, что желающих поживиться чужим добром в тот день хватало и без Ивана Венчикова. Присвоение чужого имущества никак не красит человека, но расстрел вряд ли можно считать адекватным наказанием за подобное деяние.
2. Организация просоветских митингов и активное в них участие. Тоже не Бог весть какое преступление. Конечно, на фоне уничтожения большевиками эстонской государственности подобное поведение вчерашних контрабандистов раздражало и оскорбляло многих людей, однако, казнь - явно несоразмерная кара за такие прегрешения.

Вполне возможно, что в реальности вина Венчиковых была куда серьезнее, нежели изложенная в приговоре. Особенно это касается Зотика Ивановича. Ведь он был на короткой ноге с Обручниковым и Маспановым, чьё соучастие в кровавом беспределе не вызывает сомнений. Но доказать это следствие (если можно его так назвать) не смогло. Да не очень и старалось. Достаточно оказалось того, что Венчиковы подпадали под категорию "классово чуждых" для новой власти элементов. И потому разговор с ними был коротким...
Отчасти понять (но не оправдать) суровость вынесенного отцу и сыну приговора помогает следующая заметка, написанная вскоре после ухода Красной армии из южной Эстонии, так сказать по горячим, а точнее «кровавым» следам.
Otepää Teataja 12 juuli 1941
Зверства коммунистов в окрестностях Отепя
«В последние дни перед уходом  красных  в Отепя и в соседних волостях были совершены жестокие убийства, жертвами которых стали невинные люди, среди которых были женщины и дети. Так, в уездном центре был расстрелян лейтенант эстонской армии Александр Вахар. Его тело бросили в яму во дворе Горуправы. Убийцами офицера были местные коммунисты Тимофей Маспанов и Сильвестр Обручников.
На хуторе Иллаку волости Отепя красноармейцы отправили на тот свет ударом приклада по голове  Самуэля Иллака за то, что последний  вступился за женщин из своей семьи, которых советские солдаты начали домогаться.
На станции Палупера при исполнении своих обязанностей был застрелен служащий Яан Ильвес. Много мертвых тел осталось после ухода красных в окрестностях Сангасте и Ресту. Так, был сожжен хутор Аугуста Лавинга, а мертвое тело 60-летнего хозяина  брошено неподалеку. Там же обнаружен труп его внучки Эне Якобсон, которой был всего год и три месяца. Рядом лежали останки её 60-летней бабушки.
В той же волости по первоначальным данным убиты также Юли Лоом 50-60 лет, Освальд Алтосаар, Яак Верник, Арнольд Виснапуу, 18-летняя девушка Рехкли и 52-летний мужчина по имени Йыгер. Убийства совершены с особой жестокостью: у многих переломаны кости, женщины перед смертью изнасилованы. Даже мертвые тела проткнуты штыками и их головы размозжены прикладами».

Такая вот история...

На главную                                       Немного истории (продолжение)

Немного истории...










Бурная жизнь Марка Соломина...




Во времена оные в так называемом  «алатскивском краю» деревни Красные Горы проживала многочисленная семья Соломиных. Возьму на себя смелость поведать читателям о превратностях судьбы одного из представителей этого некогда многочисленного рода...
Герой этой истории - Марк Михайлович Соломин (1885), появился на свет и провел первую половину, поначалу ничем не примечательной  жизни, в родных пенатах. Окончил школу, отслужил в армии и ... занялся торговлей. Со временем коммерция стала его страстью. Соломин был готов продавать все, что приносило хоть какой-либо доход.  К сожалению, не все его бизнес схемы были в ладах с законом.  Некоторые «проекты» носили откровенно криминальный характер. Этому  отчасти способствовала и воцарившаяся в России смута. Имя красногорского  предпринимателя начинает всё чаще появляться  в полицейских сводках и уголовных делах. В них наш герой в большинстве случаев  предстает в роли обвиняемого, но были и исключения...
Эпизод первый
Из докладной записки:
«1917 года июля 15 дня в час пополудни в Уголовно-судебную часть Юрьевской городской народной милиции явились крестьянин волости Кавасту Иван Петрович Кузнецов, 32 лет и уроженец  деревни Красные Горы Марк Михайлович Соломин, 32 лет и заявили, что они вместе торгуют рыбой, и что у них с рыбного рынка было тайно похищено соленой салаки на сумму 450 рублей. В частности, в ночь на 21 июня  две полубочки на 100 рублей, 24 июня  ещё десять четверных бочек  стоимостью 300 рублей и, наконец, 27 июня  две четверных бочки на 50 рублей. Кузнецов и Соломин сразу же обратились в милицию, но по горячим следам найти виновных  не удалось. Ночной сторож с рынка говорит, что ничего не видел. На всех украденных бочках было карандашом написано «Кузнецов и Соломин». Сегодня же, то есть 15 июля, компаньоны обнаружили, что похищенная салака продается в лавке Тироля по Фортунной улице в двух одинаковых бочонках. На крышке одного имеется надпись «Соломин», по каковой надписи они и узнали свои бочонки с салакой.  Просят бочонки отобрать и вернуть им эту салаку, а также принять меры к розыску остального похищенного».
«Опрошенный владелец лавки Карл Андреевич Тироль, 57 лет, предъявил два неполных бочонка с салакой и с надписью на крышке одного - «Соломин» и объяснил, что он эту салаку купил 13 июля от Пелагеи Вавиловой и заплатил за оба бочонка  26 рублей. Один бочонок был открыт и рыба в нем была свалена в кучу разных сортов, а другой, тот, что с надписью, закрыт и рыба там лежала одного сорта и ровно уложенная. Откуда Вавилова приобрела салаку, Тироль не знает».
«Опрошенная мещанка города Юрьева Пелагея Харлампиевна  Вавилова, 31 год,  объяснила, что она купила  эти два бочонка 3-го июля  от неизвестного солдата, заплатив за них 20 рублей. Купила она у ворот дома за № 17 по Фортунной улице. Видела на крышке одного бочонка надпись, но что это значит, не поняла, так как неграмотная. Откуда эту салаку достал солдат она также не знает и посему виновной себя не признает».


От автора:
Думается, что помимо чисто процессуальных  нестыковок (необнаружение похитителя), свою роль в прекращении дела сыграл и рост политической нестабильности в России. Нельзя забывать, что в конце октября 1917 года власть в Петрограде  захватили большевики, а на остров Сааремаа высадились немецкие войска. Удивляюсь, как вообще в такой обстановке продолжала функционировать правоохранительная система российского государства, а уездная милиция находила время для поиска какой-то салаки, пусть даже и на 450 рублей. В канцелярию прокурора дело вернулось в начале января 1918 года, а уже месяц спустя на территории Эстонии утвердится власть кайзеровской Германии. Кстати, я не ошибся, употребив вместо привычного и устоявшегося слова «полиция» экзотический термин «милиция». Дело в том, что в марте 1917 года, вскоре после отречения Николая Второго, Временное правительство упразднило жандармов и полицейских, заменив их «народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления».
Не перестаю удивляться, с какой легкостью рухнул в России многовековой «старый режим» и вчерашнее раболепие сменилось животной  ненавистью к лишенным власти правителям. Полиция - важнейший охранительный институт самодержавия была в мгновение ока отправлена на свалку истории...
Оказалось, что это только начало. После большевистского переворота в октябре 1917-го наступил черед «министров», двуглавого орла, православной церкви, частной собственности и прочих пережитков "деспотии". К сожалению, революционный зуд  вместо иллюзорной демократии повергнет страну в пучину анархии, а некоторое время спустя подчинит её невиданной доселе «железной руке» диктатуры пролетариата. Интересно, хоть  кто-нибудь из старых большевиков, стоя в конце 1930-х у расстрельной стены или завершая свои дни в бараках сталинского Гулага, осознавал, что эту кашу заварил, в том числе и он сам...
Однако, вернемся к нашему герою...
Эпизод  второй
«1917 года ноября 27 дня солдат Владимир Муравьев, заявил, что у него было похищено около 500 рублей, причем в точности показать не может, так как приходилось в нескольких местах расплачиваться за покупки. Исчезли также документы из 174 пехотного запасного полка на право проживания в Красных Горах. Заявление мною было подано о пропаже денег и документов в Уголовную милицию. Причем прошу опросить свидетелей, которые мне заявили, что деньги и бумаги у меня взял Марк Соломин и предложил Гойдину Константину 5 рублей, чтобы тот никому не сказал».
«29 ноября 1917 года к члену Исполкома Совета депутатов Стошенку явился солдат 2-го эстонского запасного батальона, расквартированного в Юрьеве, уроженец  д. Красные Горы Константин Гойдин и показал по делу о краже у Владимира Муравьева, солдата 174 полка, около 500 рублей, следующее:
Недели две тому назад откомандированный от 174 полка для ловли рыбы Владимир Муравьев прикупил к наловленной им рыбе  ещё воз рыбы у Марка Соломина и сдал эту рыбу в латвийский полк. Получив за рыбу деньги, он отправился в чайную, где встретился с Соломиным.  Я, то есть Гойдин, пришел в чайную раньше Соломина и очутился с ним и Муравьевым за одним столом при их расчете. Муравьев имел при себе некоторое количество мелких денег, которых, однако, не хватило, чтобы уплатить Соломину, поэтому он подал последнему бумажку в 500 рублей. Соломин разменял пятисотрублевую бумажку, оставив себе, сколько следовало, а остальное передал Муравьеву. Муравьев стал считать полученные с пятисот рублей деньги и, сосчитав, положил их в кошелек. Еще раньше, доставая пятисотрублевую бумажку, Муравьев  положил все свои мелкие деньги,  двадцатипятирублевые и пятидесятирублевые  купюры, под записную книжку, лежавшую на столе. Это заметил Соломин. Разменяв  500-рублевую бумажку, он передал сдачу Муравьеву  и в это самое время схватил из-под книжки деньги и спрятал их в карман, после чего тотчас  же вышел на улицу. Ещё до этого Соломин пытался взять деньги, но не успел, так как в это время в его сторону повернулся Муравьев, который высчитывал, сколько ему следует получить сдачи.  Выйдя на улицу из чайной, Соломин подмигнул мне глазами и вызвал меня наружу. Затем он предложил мне 5 рублей и приказал никому ничего не говорить. Я денег не взял, и он быстро ушел в другую чайную. Я хотел сейчас же рассказать все Муравьеву, но вернувшись в чайную, его там уже не застал. Теперь, встретив Муравьева  на побывке в Красных Горах, рассказал ему обо всем. Сегодня в чайной «Киев» Соломин, встретив меня, позвал в отдельную комнату. Там он заявил, что убьет меня  за то, что я рассказал Муравьеву все, что видел. Это может подтвердить Ефимия Александровна Рекина, бывшая тоже в чайной».
Ефимия Рекина, проживающая в деревне Красные Горы, показала:
«Сегодня я приехала в Юрьев по делу и пила чай в чайной «Киев». При мне Марк Соломин перешагнул порог чайной,  и я слышала, как он сказал Косте Гойдину: «Костя, за что ты так сделал?». Больше ничего по этому делу показать не могу».
Опрошенный уроженец  д. Красные Горы, жительствующий в городе  Юрьев,  Марк Соломин показал:
«Первого октября сего года Владимир Муравьев купил у меня рыбу и уплатил деньги, но сколько, не помню. Он дал мне 500 рублей, и я с этих денег дал ему сдачу. При этом был свидетелем Андрей Григорьевич Павлов, проживающий в Красных Горах. После выдачи сдачи я с Муравьевым распрощался и ушел. Свидетельница Наталья Рекина покажет, что Муравьев покупал подметки и выразился, что из кармана его шинели вытащили 100 рублей и бумаги. Свидетельница  Лена Натс, жительствующая в Юрьеве, покажет, что о краже Муравьев выразился как то иначе».
От автора:
Как читатель уже догадался, это дело также «утекло в песок» и Марк Соломин вышел сухим из воды. Строить обвинение на показаниях одного лишь Гойдина Луки трибунал не решился. А на более детальное расследование времени уже не было. Любопытно, что вышеописанный эпизод пришелся на недолгий период советской власти в Эстонии (ноябрь 1917 - февраль 1918). Отсюда и Исполком солдатских, рабочих и бедняцких депутатов и Военно-революционный трибунал. 25 февраля 1918 года в Таллинн вступят германские  войска и бывшая прибалтийская губерния выскользнет из объятий метрополии более чем на 20 лет.
В этом курьезном  деле «улыбнул» тот факт, что революционные солдаты, дабы прокормить себя, подряжались ловить рыбу на Чудском озере. Новой власти не на что было содержать старую армию и последняя перешла на самообеспечение.  Думаю, и дисциплина  в таком воинстве была не на высоте. Не случайно большевикам, дабы удержать власть, пришлось срочно  подписывать с немцами в марте 1918 года «похабный» Брестский мир.
Эпизод третий
«Тарту-Выруский Мировой суд признал своим решением от 19 апреля 1920 года гражданина Эстонской республики Марка Михайловича Соломина, уроженца д. Красные горы Тартуского уезда, 33 лет от роду и жительницу города Тарту Елизавету Тинноф (Liisa Tinnof), 45 лет, виновными в том, что они совместно с другими лицами в июне 1919 года распространяли в Тарту фальшивые эстонские марки, заведомо зная о том, что деньги поддельные и будучи осведомлены о лицах, которые к этому причастны. За это преступление Соломин и Тинноф  были осуждены каждый  на 4 года тюрьмы.
Фальшивые деньги подлежат уничтожению, а подсудимые обязаны выплатить по 500 марок судебных по делу издержек каждый.
В поданной в Судебную палату апелляции Соломин и Тинноф просят признать себя невиновными. Соломин подтверждает, что действительно, менял эстонские марки на думские рубли, но он понятия не имел, что эстонские деньги фальшивые и он не знает, кто их напечатал и распространяет. Поэтому нет оснований для столь сурового приговора. Тинноф, в свою очередь, заявила, что она к распространению поддельных марок непричастна, поскольку отдала имевшиеся у неё по приезде из России «керенки» хозяйке чайной, которая сказала, что знает человека, который может обменять их на эстонские марки.  Хозяйка передала рубли Соломину для обмена, притом, что она, Тинноф,  вынуждена была не раз и не два приходить в чайную, поскольку денег все не было и не было. Наконец, когда Соломин принес марки, она сразу же уехала в деревню поправить здоровье, откуда позже, по причине болезни матери, вынуждена была вернуться в город. Здесь её и задержали, однако при обыске ничего не обнаружили, кроме полученных от Соломина денег. О том, что они фальшивые, она, Тинноф, узнала только после задержания.
Выслушав аргументы сторон, Судебная палата пришла к следующему заключению:
Из показаний гражданина Глушенкова и гражданки Луйк видно, что, как минимум, одна из эстонских купюр, которые Соломин передал Глушенкову, была поддельная и это признал эксперт. Другие, полученные от  Соломина  деньги, Глушенков, по всей видимости, не отдавал на экспертизу, поэтому осталось невыясненным, были ли они также ненастоящими. По признанию свидетеля Розалии Бук видно, что Соломин  также передал фальшивые деньги для распространения своим знакомым на Пийрисааре. Помимо этого, при обыске у Соломина было обнаружено 3000 эстонских марок и все они оказались фальшивыми. Исходя из вышесказанного, судебная палата находит, что поддельные купюры попали в руки Соломина не случайно, а он сознательно их распространял, заведомо зная о их незаконном происхождении и будучи в сговоре с изготовителем поддельных банкнот. Поэтому следует признать Марка Соломина полностью виновным в инкриминируемом ему преступлении и оставить приговор в отношении него в силе. Что же касается Тинноф, то судебная палата находит, что в деле отсутствуют иные показания, кроме уличающих  Марка Соломина. Из  признаний Розалии Бук видно, что Тинноф передала ей для обмена  на эстонские деньги 1000 «керенок» и эти деньги обменять должен был именно Соломин. Если же у Тинноф, как утверждал на допросе Соломин, был большой запас эстонских марок, то непонятно, зачем ей срочно понадобилось менять рубли на марки. Помимо этого свидетель Смирнов показал, что Соломин говорил ему, будто он поменял 6000 думских рублей на марки и что деньги, необходимые для обмена, он получил из рук некоего мужчины. Помимо всего прочего нужно учесть, что по показаниям  Розалии Бук, Соломин  долгое время не признавал получение от Тинноф «керенок» и не хотел за них платить. Поэтому Судебная палата считает показания Соломина против Тинноф неубедительными и сомнительными и посему вынесенное в отношение Тинноф решение Суда  следует признать неверным по причине отсутствия убедительных доказательств её вины».
Из показаний Елизаветы Тинноф:
«У меня нет никаких дел с этими преступниками, и я никого из них раньше не знала.  Я прежде жила в России и, по прибытии в Эстонию, у меня отсутствовали местные деньги. На руках были только «керенки». Я узнала, что в одной чайной можно поменять рубли на марки. Хозяйкой чайной была знакомая мне женщина. Получив деньги, я хотела сразу же ехать в Таллинн к своему родственнику генералу Пыддеру, чтобы узнать, как мне вернуть из России детей и вещи, которые остались там. Однако, по причине болезни, пришлось поездку отложить и ехать в деревню, чтобы поправить здоровье.
Меня задержали и обвинили в том, что я скрывалась от следствия и была сообщницей Соломина. Та женщина, которая фигурирует в деле, была светловолосая, а я темноволосая, однако суд оставил это без внимания. Прошу признать меня невиновной и ошибочно подозреваемой".
От автора:
Первое впечатление по прочтении дела: Марк Соломин виновен, Елизавета Тинноф, скорее всего, нет. Мой односельчанин попытался выкрутиться и заявил, что  видел у незнакомой ему женщины большое количество эстонских марок, возможно, поддельных. Но апелляционный суд счел его аргументы, мягко говоря, неубедительными и Тинноф вышла на свободу. Надо признать, что появление у молодой республики своих денежных знаков стало для спекулянтов всех мастей настоящей «золотой жилой». Марки были введены в обращение в апреле-мае 1919 года, а уже в июне Марк Соломин попался на распространении «липовых» купюр. По всей видимости, качеством первые эстонские банкноты не отличались и подделать их не составляло труда. Кстати, часть фальшивых дензнаков изготовляли в сопредельном государстве. Говорят, это был хитрый проект большевиков по развалу экономики вчерашней российской губернии, ставшей вдруг независимой. Поскольку план насильственной советизации провалился, кремлевские идеологи во главе с Троцким решили прибегнуть к весьма экзотическим методам и наводнить Эстонию «левыми» марками, изготовленными, кстати, на очень высоком уровне. Это стало одной из причин, вынудивших страну Калевипоэга  в 1928 году перейти на кроны. Новые деньги печатали в Англии и степени их защиты могли позавидовать многие государства...


Эпизод четвертый
В следующую, в некотором роде "шпионскую", историю предприимчивый красногорец угодил уже в ... Советской России...
После того, как апелляция по делу о фальшивых марках провалилась, Соломин, в сентябре 1920 года, обратился к эстонскому правительству с прошением о помиловании. Но, увы, получил отказ.
И тогда Марк Михайлович решается на побег...
Последовавшие за этим события круто изменили  жизнь героя этой истории.
Обратите внимание, что в ходе нижеприведенных допросов Марк Михайлович не афишировал причину, по которой ему пришлось несколько лет провести в эстонской тюрьме. И его можно понять: расплывчатый "подрыв буржуазной власти" выглядел куда героичнее, нежели банальное финансовое мошенничество.
Итак...
«Протокол допроса органами ОГПУ в качестве обвиняемого  Соломина Марка Михайловича от 20 января 1924 года. Будучи допрошенным, Соломин показал:
«Я родился в 1885 году в деревне Красные Горы Юрьевского уезда Лифляндской губернии. До 1919 года проживал в Эстонии в городе Юрьев, где  работал печником у разных подрядчиков. 30 июня 1919 года был арестован Юрьевским сыскным отделением  за подрыв буржуазной эстонской власти  путем агитации по делу Юхана Мяги, который эстонцами был расстрелян. Я же из тюрьмы бежал. Всего я просидел под следствием два года, вначале сидел в Юрьеве, а последний месяц перед побегом,  в Ревеле. Бежал я из Ревеля перед Троицей. Придя в родную деревню Красные Горы, встретился с Василием Николаевичем Тюриковым, моим односельчанином. Тюриков работал секретно в Гдовском Особом отделе  и предложил мне свои услуги по переброске меня в Россию.  Он перевез меня  из Красных Гор в д. Устье и сдал на пост, откуда я был передан в Гдовский Особый отдел, где начальником был Ефимов. Просидев 10 суток в тюрьме, я был принят на службу в Особый отдел секретным агентом. Секретным сотрудником я проработал 2 или три месяца, а затем был командирован в Петроград, где работал без перерыва в Особом отделе до августа 1923 года, когда был уволен за преступление по должности.
В начале ноября 1923 года я поехал за рыбой в д. Самолва Гдовского  района для закупки и продажи её в Петрограде. С собой у меня было 50000 советских знаков и 10000 эстонских марок, полученных от некоего Венчикова Зотика Ивановича. Из Петрограда я выехал вместе с указанным Венчиковым и Григорием Яковлевичем Языковым. С Венчиковым я был знаком ещё по Эстонии, а Языкова знаю, как жившего со мной на одном дворе в Питере по Гороховой 49. Языков ранее работал в порту, а что делает сейчас, не знаю. Целью его поездки в погранполосу была торговля. С собой у Языкова было тысяч 100 совзнаками. Мы приобрели вместе 132 пуда сушеных снетков. Нами снетки были разделены поровну и мною проданы Филиппову Кузьме, торгующему на Горском рынке. Языков же решил попридержать снетка и продать его подороже.  Снетки куплены исключительно на эстонские марки, так как продавец, председатель кооператива Григорий Высоков, за совзнаки не продавал, а хлеба у нас не было. После этого я один раз ездил за рыбой в город Ям и за 50 пудов хлеба приобрел около 30 пудов рыбы. При третьей поездке в Гдовский район за рыбою я был арестован. С  Венчиковым я встретился в Питере на рынке случайно и из разговора с ним узнал, что тот занимался в Эстонии нелегальной продажей ворованного спирта. Два раза за это был оштрафован, а третий раз штраф достиг такой большой суммы, что пришлось продать дом и бежать в Россию, оставив жену в Красных Горах (супруга Венчикова - Обручникова Ксения, действительно, на тот момент проживала в нашей деревне, прим. автора). Венчиков бежал со своим отцом Иваном Ивановичем. Оба недавно нелегально перешли границу, имея при себе два пуда чаю и несколько пудов сахара и спирта. Товар ими был оставлен в д. Ветвенник у знакомого по фамилии Чумаков. По приезде в Питер, Венчиковы приобрели на Александровском рынке поддельные документы. В Петрограде они проживали у родственников, фамилии которых я не знаю. Венчиков Зотик мне сообщил, что  он собирается ехать в Ветвенник за оставленным там чаем. Я ему сказал, что тоже еду в те края за рыбой.  Мы решили ехать вместе. Венчиков ночевал у меня на квартире, а на вокзале мы встретились с Языковым. Так как советских денег у Венчикова не было, я купил ему билет. В чайной на станции Струги Красные мы совершенно случайно разговорились  с эстонкой, некоей Елизаветой. Она сказала, что хозяйка чайной её не отпускает и хочет, чтобы она вышла замуж за её сына, который сидит в лужской тюрьме, но скоро выйдет.  Поэтому она хочет отсюда поскорее уйти. Сказала также, что нелегально перешла границу из Эстонии, где её хотели предать суду за ложные показания. Мужа её убили на войне, а родившийся от него ребенок вскоре умер.
Я предложил ей ехать с нами и обещал купить билет. О том, что у неё нет документов, она сказала  мне только в дороге. Узнав об этом, я отвез её в Загорье и сразу же заявил в Особый отдел, что такая-то проживает в Загорье без документов и что я привез её из Струг.
Пропуск на въезд в погранполосу я совершенно забыл взять. Эстонские деньги  привез из Эстонии в 1921 году и они лежали у меня до поры до времени. Позже я отдал их рыбацкому кооперативу за снетка.
Венчиков от нас отстал и пошел в д. Ветвенник. Когда я ехал обратно в Петроград, то в поезде на станции Ям вновь встретился  с Венчиковым. Он ехал из Гдова, но чай не получил. Те, кому он его оставил, сказали, что товар конфисковали».


«Город Гдов, 1924 года, февраля 22 дня, я, уполномоченный 4-го пограничного отделения ОГПУ Лисенко, рассмотрев настоящее дело по обвинению гражданки
Тамман Елизаветы Мартовны (Elisabeth Tamman), 26 лет, уроженки Лифляндской губернии, грамотной, беспартийной, состоящей под следствием в Эстонии за незаконное производство аборта, в нелегальном переходе государственной границы, а также Соломина Марка Михайловича, 35 лет, уроженца д. Красные Горы Причудской волости Лифляндской губернии, грамотного, окончившего 2 класса Министерского училища, женатого, беспартийного, по его словам, несудимого, по профессии печник - в пособничестве и сокрытии следов преступления гражданки Таммон, а также в беспатентной торговле,
нашел, что настоящее дело возникло при следующих обстоятельствах:
В конце ноября месяца 1923 года 4-му Погранпосту стало известно, что в его районе  находится прибывшая со станции Струги Красные в компании двух мужчин перебежчица из Эстонии Тамман Елизавета. Информационным путем было проведено выяснение сопровождавших её граждан и с той же целью, для более детального выяснения физиономии как их, так и перебежчицы, пограничным постом через местный Райсовет были выданы фиктивные документы на проживание в погранполосе. Информационным путем было также  установлено, что вышеупомянутая гражданка Тамман перешла границу из Эстонии в сообществе некоего гражданина Русакова Александра Сергеевича и вместе с ним прибыла в Струги Красные, где проживала  в доме родственницы Русакова, имевшей там чайную. Через некоторое время Русаков, явившись на регистрацию в местную милицию, был задержан и отправлен в Ленинград.
Тамман Елизавета после его ареста встретилась с приехавшими из Петрограда гражданами Соломиным и Языковым и еще одним неизвестным по имени Зотик,  и вместе с ними  направилась в пограничную полосу, где  должна была остановиться у знакомой Соломину эстонки. 28 ноября 1923 года был произведен арест вышеуказанной Елизаветы Таммон, а 9 декабря того же года под стражу был взят Марк Соломин.  Произведенным по делу следствием установлено:
Тамман Елизавета за производство незаконного аборта находилась под следствием и судом в Эстонии. По этой причине она решила перейти на жительство в Россию. Этому способствовало то обстоятельство, что в этот период в доме отца Таммон проживал некто Александр Русаков, дезертир эстонской армии, проживавший по чужим документам, который решил возвратиться в Россию. Таким образом, вместе с Русаковым Таммон перешла границу из Эстонии в Россию в районе Изборска и оттуда пешком они добралась до Струг Красных, где поселились у некоей Бредус Матильды, владевшей чайной, которая приходилась Русакову теткой. Тамман была ей представлена как супруга Русакова. Через несколько дней Русаков, как перебежчик, был задержан и отправлен в Петроград. Тамман не имела желания оставаться вместе с Русаковым, который для неё был нужен лишь как спутник и проводник из Эстонии в Россию. Жить с ним она не собиралась, поэтому искала удобного случая покинуть чайную. И вскоре ей такой случай представился. Через Струги Красные проезжали за рыбой в пограничную полосу Григорий Языков, Марк Соломин и ещё один неизвестный. Тамман познакомилась с ними в чайной и по предложению Соломина отправилась вместе с ними в пограничную полосу, где, по словам Соломина, она могла бы устроиться и временно проживать у его знакомых. По показаниям Тамман, Соломин имел при себе много тысяч эстонских марок, с которыми ехал за рыбой.  Соломин, подтверждая это, говорит, что деньги в сумме 10000 марок, ему дал Зотик Иванович Венчиков  на совместную закупку  рыбы и что Зотика он знает по Красным Горам, где тот проживал. К тому же Венчиков по приезде нелегально в Россию бывал у него на квартире. На эстонские марки Соломин купил 14 пудов сушеных снетков у гражданина Васильева Григория, который, однако, это отрицает.
При следовании к побережью Чудского озера, один из спутников, а именно Зотик, на станции Ям отделился от остальных и направился в д. Ветвенник, что в 7 верстах от Гдова. Означенный Зотик, по показаниям Соломина, недавно нелегально перешел границу из Эстонии и рассказал последнему, что в Эстонии, в Красных Горах,  торговал спиртом, скупая таковой через разных лиц по незаконным ценам и без акцизного сбора. За эти комбинации он несколько раз был под судом и в последний раз был вынужден из Эстонии эмигрировать.  Перейдя границу, оставил товар у знакомых.
Языков Григорий ехал вместе с Венчиковым и Соломиным в пограничную полосу за рыбой, которую решил приобрести для продажи в Ленинграде. Знакомство Соломина с Языковым основано на проживании в одном доме в Петрограде на Комиссаровсой улице(бывшая Гороховая). Что касается знакомства Соломина с Тамман, то Соломин подтверждает её показания, изложенные выше, и кроме того указывает, что Венчиков и Тамман оказались знакомыми, что подтверждает и сама Тамман. По её словам, она встречала Венчикова, когда тот арендовал  фруктовые сады у крестьян в Эстонии в районе проживания её отца.
На основании всего изложенного, а также того обстоятельства, что Соломин неоднократно приезжал в Гдовский пограничный уезд за рыбой, которой он спекулировал, а также того факта, что Соломин почти до последнего времени состоял в числе сотрудников ОГПУ, разработка по настоящему делу проведена в направлении выявления  шпионажа, так как возникло подозрение в его наличии. Принимая во внимание невыясненность физиономии упомянутого Венчикова, который находится, по всей видимости, в Ленинграде, а также за отсутствием показаний Русакова Александра, дело  с арестованными Тамман и Соломиным направить в ОГПУ Ленинградского военного округа.
Арестованные Тамман и Соломин содержаться в Гдовском исправдоме, Языков проживает в Ленинграде, а местонахождение Венчикова Зотика не выяснено».



На главную                                             Продолжение следует