Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Удивительное рядом...

Цель моего незамысловатого проекта - собрать воедино информацию о  родном городе, его истории, природе и людях. Собрать по принципу: удивительное рядом. Постараюсь сделать свой журнал понятным и интересным любому, кто забредёт на его страницы... В моём распоряжении просторы интернета, архивы, воспоминания старожилов и простое человеческое любопытство. Читать лучше по темам, нажимая на нижеследующие картинки, но можно и всё подряд.  Итак, поехали...


                                                                                                                            

Немного истории...



Из серии "Красногорский криминал"
Самоволка...


Пристрастие к алкоголю во времена оные было настоящим бичом мужской половины обитателей Калласте. Порожденные этой пагубной привычкой проблемы настигали местных жителей не только на гражданке, но и при исполнении ими воинского долга. Если в мирной жизни после бурной ночи можно было пойти домой и отоспаться, то в армии неравнодушие к спиртному могло довести до Военного Трибунала. Что, собственно, и произошло с героем этой истории...

Из протокола допроса Кукина Федора Ивановича 1928 г.р., место проживания до призыва -  город Калласте, улица Яани 17, образование 4 класса, из крестьян-рыбаков, член ВЛКСМ, военнослужащий в/ч 2345, деревня  Юминда Локсаский район Эстонской ССР, переводчик, в пограничных войсках МГБ с марта месяца 1949 года, имеет за срок службы 5 благодарностей и 6 дисциплинарных взысканий.
«9 мая 1951 года с 14.00 до 19.00 я, Федор Кукин,  находился в наряде вместе с рядовым Анатолием Кривошеевым, выполняя службу патруля в районе д. Лееси.  Наша задача состояла в охране государственной границы и проверке документов. У меня при себе были деньги, присланные сестрой Капитолиной Колбасовой (50 рублей), моя зарплата (75 рублей) и 25 рублей, взятые взаймы у сержанта Кузнецова. Поскольку был День Победы, я решил отметить это событие и немного выпить. Вместе с напарником мы два раза, с разницей в полчаса, заходили в магазин, расположенный в деревне Леези. Первый раз, прямо у прилавка, мы выпили по 200 грамм водки, а второй раз - еще по сто. Я купил пол-литра водки с собой и передал Кривошееву. Тот спрятал бутылку в карман плаща. Мы отправились обратно на заставу. По пути я предложил зайти к знакомым девушкам, поскольку до конца наряда еще оставалось время.  Кривошеев не возражал. В квартире местной жительницы Хелье Полатенко (1930) находилась также её сестра, а чуть позже подошла  Лехте Паадимейстер (1935), с которой я несколько раз встречался на танцах. Девушки спросили: «Почему вы пришли к нам выпивши, а нас не угощаете?» Я взял у Кривошеева 0,5 литра водки, и мы все вместе распили эту бутылку. Я разговаривал со своими знакомыми по-эстонски, поскольку по-русски понимала только Хелье. Кривошеев в беседе не участвовал, так как не знает эстонского языка. На квартире мы пробыли около 2-х часов, после чего отправились на заставу. Я доложил сержанту Кузнецову о нашем прибытии. Он отправил нас  спать, предупредив, что в 23.00 я вновь заступаю в наряд. По всей видимости, начальник смены не почувствовал, что я был выпивши. Я сказал  Кузнецову, что у меня на вечер назначено свидание с гражданкой Паадимейстер Лехте и попросил разрешения  уйти с заставы на встречу с ней. Но он категорически запретил мне покидать казарму, поскольку через несколько часов я снова должен был идти в патруль. Я попросил у него разрешения хотя бы предупредить девушку, что свидания не будет, но он мне отказал. После чего я, никому ничего не сказав, ушел в самовольную отлучку. Было это 9 мая 1951 года, примерно в 21.00. Я был выпивши и не вполне отдавал отчет о своих действиях. В деревне  Юминда я зашел к знакомому рыбаку и попросил у него велосипед, чтобы быстрее добраться до места назначения. Приехав в деревню Лееси, я заглянул домой к заведующему магазином Риику, чтобы купить  водки.
Мы вместе с завмагом за мой счет выпили по 200 грамм водки с пивом у него в квартире. Еще пол-литра я взял с собой. К этому времени я сильно опьянел, поэтому не помню, куда дел купленную водку. Но, по всей видимости, выпил её один. В 21.30 я на велосипеде  поехал на квартиру к Полатенко Хелье, чтобы узнать, ходили ли девушки на свидание. Оказалось, что они уже вернулись. Я посетовал, что опоздал на заставу и меня теперь осудят на 25 лет. Девушки меня успокоили, что еще есть полчаса и если я поспешу, то успею вернуться вовремя. Я им на это ответил, что они видят меня в последний раз. Примерно в 22.30 я ушел от своих подруг. Что было дальше, помню смутно. Видимо, я поехал в направлении д. Юминда.  Было уже темно, когда я встретил начальника заставы капитана Пачева, который, вместе с одним военнослужащим, передвигался верхом на лошади по проселочной дороге. Скорее всего, они искали меня. Пачев приказал мне немедленно идти в сторону заставы, а сам поехал следом. Было очень темно и, по всей видимости, я от них оторвался. Наверное, где-то свернул с дороги в лес, так что они меня потеряли из виду. Почему я это сделал, сказать не могу. В лесу и уснул. Проснулся около 10 часов утра в неизвестном мне месте и увидел, что лежу на траве недалеко от дороги, а рядом валяется  велосипед. Сильно болела голова. Я попытался разжечь костер, чтобы просушить портянки, но у меня ничего не вышло. Тогда я разбросал вещи на траве и снова заснул. Проснулся после обеда. Никаких продуманных намерений относительно своих дальнейших действий я не имел.  Проспавшись, я понял, что дальше скрываться нет никакого смысла, поскольку меня все равно скоро отыщут. Я решил вернуться на заставу. Я не знал, где точно нахожусь, и к тому же очень хотел кушать. Поэтому решил доехать до берега залива, чтобы раздобыть у хуторян еду и узнать дорогу в часть.
Я вышел из леса, сел на велосипед и поехал по лесной дороге. Метров через 150 услышал позади себя свист. Я слез с велосипеда и оглянулся. На дороге остановился Газ-67, из которого вылез офицер и пошел в мою сторону. Позже я узнал, что это был полковник Черкасов. Он спросил мою фамилию, затем обыскал меня и приказал залезать в грузовик. Чуть позже я был доставлен на заставу.
Я помню, что в период самовольной отлучки был дома у завмага  Риика, на квартире у Полатенко Хелье и у жителя д. Таммеспяя Лаанелепп Юханнеса, у которого попросил молока.  У кого я еще побывал в ночь с 9-го на 10 мая, не знаю. Но большую часть времени, по всей видимости, провел в лесу».




От автора:
Почти сутки мой земляк находился в бегах. Застава была поднята на уши. Всю ночь велись поиски исчезнувшего бойца. Начальство, конечно, понимало, что Кукин всего лишь пустился в очередной «загул», а не дезертировал из части с целью уклонения  от службы. Поэтому рано или поздно объявится. Лишь бы за это время чего не натворил. Слава Богу, что ушел в самоволку без оружия. Кстати, днем 9 мая, когда наш герой вместе с напарником «принимал на грудь» в магазине, «не отходя от кассы», а позже коротал время в компании милых дам, он находился при исполнении и, соответственно, имел при себе автомат. Думаю, свидание с  Лехте Паадимейстер было для Кукина лишь поводом уйти из части и «продолжить банкет». Не случайно, покинув заставу, он перво-наперво заглянул к заведующему магазином, чтобы разжиться водкой, а лишь потом отправился к подруге. Решающую роль при вынесении столь сурового приговора сыграл «богатый» послужной список Федора Ивановича по части нарушения воинской дисциплины.  Военный трибунал насчитал у обвиняемого 56 часов административного ареста за предыдущие «грехи».
Рядового Кривошеева, кстати, к ответственности не привлекли. Так, слегка пожурили. Списали его неподобающее поведение во время дневного патрулирования  на то, что он находился у Кукина в подчинении. К тому же, это был первый «прокол» в карьере молодого бойца.
Несколько смутил возраст «подруги» Кукина. На момент этой истории Лехте Паадимейстер было от роду всего 16 лет!
Обе девушки на допросе в один голос заявили, что 9 мая днем солдаты на квартиру к ним не заходили. И, соответственно, водку компания не распивала. Подтвердили лишь, что встретили Кукина одного поздно вечером на краю деревни. Он был пьян и посетовал, что опаздывает на заставу. После чего мы, мол, порекомендовали ему быстрее возвращаться в часть. И это все. Видимо, молодые особы опасались, что их могут привлечь к ответственности за распитие алкоголя с находившимися  при исполнении пограничниками. Поэтому решили скрыть «компрометирующие» факты...
Местом службы моего односельчанина был небольшой полуостров Юминда (Juminda) на побережье Финского залива. В советское время здесь находилась погранзастава и секретная база подводных лодок, на которой размагничивали корпуса субмарин. Территория была строго режимная и для посторонних недоступная. Солдаты охраняли подступы к СССР со стороны Финляндии. Последняя была хоть и безобидной, но все же капиталистической страной, за которой необходимо было приглядывать. К тому же, в начале 1950-х в эстонских лесах еще действовали отряды «лесных братьев». Это были повстанцы, не смирившиеся с утратой республикой независимости. Они стремились  установить связь с заграницей и при необходимости  могли попытаться нелегально покинуть родину. В обязанности погранвойск Министерства Госбезопасности входило пресекать подобные "провокации" на корню...

Кукин, помимо каждодневных служебных обязанностей, выполнял в воинской части роль переводчика. Дело в том, что большинство его сослуживцев, включая командный состав,  были выходцами из других советских республик и эстонского языка не разумели. Для ведения дел с местными властями и гражданским населением необходим был «толмач». Вряд ли наш герой выучил эстонский язык за школьной партой.  Думаю, его лингвистические познания были следствием  пастушеского детства.  В довоенной Эстонии красногорская ребятня с малых лет, дабы пополнить семейный бюджет, проходила в летние месяцы вынужденную  трудовую «практику» на хуторах, где, естественно, погружалась в тогдашний государственный язык. Федор Иванович не был исключением...
В 1949 году был принят новый закон, по которому призыв в армию производился один раз в год (в ноябре-декабре) и срок службы в сухопутных войсках и авиации был сокращен до 3-х лет. Если бы не вышеописанная история, Кукин вернуться бы домой уже в 1952 году. Однако, судьба распорядилась иначе. После отбытия 3-летнего заключения мой односельчанин обязан был дослужить оставшийся срок. Так что родной порог он смог переступить лишь в середине 1950-х.
Дальнейшая жизнь героя этой истории уже не была столь драматична. После выпавших на его долю злоключений, Федор Иванович Кукин в конце-концов вернулся в родные края, где и упокоился с миром в 1969 году, в возрасте 41 года. Думаю, столь ранней смерти вчерашнего пограничника немало поспособствовало пагубное пристрастие к алкоголю, которое в далеком 1951 году уже сыграло с ним злую шутку...
Такая вот история...

На главную                      Немного истории (продолжение)

Немного истории...






Из серии "Дела старообрядческие"
Невыполненное обещание...
Дерптского  Георгиевского священника Константина Хорошавина в Дерптскую Управу Благочиния 9 декабря 1852 года рапорт.
«Везенбергский мещанин, проживающий в селении Красные Горы Дертского уезда, раскольник Яков Семенович Горушкин 9 декабря сего года на рыбном рынке поносил латгальского мещанина, проживающего в городе Дерпт, Федора Гордовского при свидетелях за присоединение его, жены его и детей из раскола в Православие, такими словами:  «Ты проклят будешь на семи соборах, ты пойдешь в преисподнюю и Царствия Божия не наследуешь». Так как сия хула касается не столько Гордовского, сколько направлена к посмеянию Святой Православной церкви, то я прошу Управу сделать зависящее распоряжение к расследованию сего дела и поступить с поносителем Святой Церкви по закону».
Высокопреосвященному Платону, архиепископу Рижскому и Митавскому, Дерптского Благочинного священника Павла Алексеева рапорт:
«Дерптский Георгиевский священник Константин Хорошавин рапортом от 5 июля 1953 года донес  мне, что 9 декабря прошлого года явился к нему вновь присоединенный из раскола Федор Гордовский, прося защиты, ибо красногорский раскольник Яков Семенович Горушкин всячески бранил его на Дерптской площади за присоединение к Православию, и поносил Православную церковь. Когда священник Хорошавин пригласил Горушкина к себе,  то он и при нем не отказался от своих слов, потому священник отослал его в Управу Благочиния. Здесь, при увещеваниях отца Хорошавина, Горушкин показал раскаяние и в доказательство оного изъявил желание присоединиться к Православию, испросив себе полгода на изучение Православной веры у отца Константина Хорошавина или у Носовского священника. Также Горушкин дал в полицию 20 декабря 1852 года подписку в том, что если он не примет Православия, а таким образом покажет, что раскаяние его было притворное, то должен быть предан суду за поношение Святой Православной церкви. Но так как в продолжении полугода Горушкин не являлся для принятия Православия, то о сем священник Хорошавин и донес мне упомянутым рапортом. Вследствие чего, я  просил Дерптский Орднунггерихт выслать Горушкина к Константину Хорошавину. По распоряжению сего суда Горушкин 30 числа июля месяца явился к нему, но отказался  выполнять изъявленное им согласие  принять Православие, о чем донес мне священник Хорошавин рапортом от 30 июля с приложением подлиной подписи Горушкина. Так как в сей, собственноручной, подписи Горушкин сознается, что он подлежит суду за поношение Православной Церкви, то, препровождая её в подлиннике  к Вашему Высокопреосвященству, покорнейше прошу Вас, Владыко, предать суду Горушкина как за укоризны присоединенных, которые  удерживают  многих от присоединения, так и за поношение Святой Православной веры, ибо безнаказанность в сем случае будет очень соблазнительна и для раскольников и для немощной совести вновь присоединенных из раскола к Православию. При сем нахожу нужным довести до сведения Вашего Высокопреосвященства два обстоятельства, которые сделались мне, по случаю, известными. Первое, что Яков Горушкин - племянник родной бывшему раскольническому наставнику Артамону Горушкину, который судился за отступничество от Православия, показывая, что во время присоединения он был не в здравом уме, а потому, как знающий читать и писать, и сам приготовляется в раскольнические  наставники. Второе, что он так же, подобно Артамону Горушкину, намеревался извиниться в произнесенном богохульстве, а затем отказался от своего обещание, сославшись на помешательство ума, объяснив, что он, когда давал согласие на присоединение к Православию, был в сумасшествии».
То самое обещание...
«Я, нижеподписавшийся Яков Семенович Горушкин, проживающий в деревне Красные Горы Дерптского уезда,  даю подписку Дерптскому Георгиевскому Священнику Константину Хорошавину в том, что  через полгода обязуюсь явиться к нему для присоединения себя к Православной церкви восточной, а в течение помянутого времени обязан  приготовить себя к достойному принятию Святого миропомазания, а посему я имею явиться для изучения  Святой Веры к вышеупомянутому священнику Хорошавину или к носовскому священнику Верхоустинскому так часто, как это будет для меня возможно. В случае же несоблюдения с моей стороны всего вышенаписанного, священник Хорошавин имеет право предать меня суду за поношение мною Святой Православной  Церкви. 20 декабря 1852 года Везенбергский мещанин, проживающий в деревне Красные Горы, Яков Семенович Горушкин руку приложил».



От автора:
Ну, ооочень хотелось православным священникам заарканить очередную «заблудшую душу» и увеличить паству за счет вероотступников, особливо старообрядцев. Наверное, это был  важнейший  «плановый норматив», по которому начальство оценивало работу служителя церкви. Основное правило католической  инквизиции гласило: «Главное, не наказать еретика, а побудить его к признанию греха с последующим чистосердечным раскаянием и покаянием ». Этим же принципом, судя по всему,  руководствовались и православные отцы церкви. Ведь можно было, не церемонясь, призвать нечестивца к ответу «по всей строгости закона». И дело с концом. Однако, это было бы слишком просто и главное - неэффективно. Куда важнее,  наставить вероотступника на путь истинный. Или, хотя бы, попытаться. Но староверам эти трюки были хорошо знакомы. На уловки «никониан» они отвечали своими «наработками». Если уж сильно допекут, всегда можно сделать вид, что готов перейти в православие. Главное,  выторговать чуток времени, чтобы погулять на воле и посмеяться над  наивностью и легковерием православных пастырей. Доверчивость  священнослужителей, действительно, умиляет.  Горушкин внаглую покуражился над  перешедшим из «раскола»  в православие Федором Гордовским и  демонстративно "наплевал" на увещевания священника Хорошавина. Чуть позже, будучи вызванным «на ковер» в Управу Благочиния (городской полицейско-административный орган Российской империи, прим автора), Яков Семенович, видимо, осознал, чем ему грозит словесная перепалка на рыбном рынке. Поэтому решил «включить дурака» и обеспечить себе, как минимум, полгода вольной жизни.  Неужели светские и церковные власти не понимали, что подобному раскаянию грош цена и отрекаться от веры предков мой прапрадед  не собирался. Думаю, губернским чиновникам  из числа немцев было в целом «по барабану», перейдет ли красногорский «богохульник» под юрисдикцию Святейшего Синода. Чего не скажешь о носителях духовного звания. Для них это было делом принципа...
Если верить дерптскому священнику Хорошавину, дядя героя этой истории - Артамон Кондратьевич Горушкин (1789 - ?), в свое время, будучи уличенным в оскорблении государственной церкви, прибегнул к точно такому же трюку: чтобы потянуть время, пообещал перейти в Православие, а позже сослался на «помешательство рассудка»...
Финал этой истории мне неведом, но одно не вызывает сомнений: старую веру на «никонианство» мой односельчанин не променял. Чем, наверняка, снискал себе уважение среди единоверцев. Даже если  за стойкость в следовании древлеправославным канонам Якову Семеновичу и пришлось понести наказание, этим он лишь укрепил свою репутацию и моральный авторитет среди односельчан.

Священник Хорошавин в вышеизложенном донесении (доносе?) вскользь упоминает, что Горушкин разумеет грамоту и, судя по всему,  намеревается пойти по стопам своего дяди, то есть стать старообрядческим наставником или, в православной интерпретации, "расколоучителем".

И ведь, действительно, разумел...
На дворе был 1853 год и красногорскому "бунтовщику" едва исполнилось 23 года. Вышеописаннуя история могла стать для молодого парня неплохим заделом для последующего карьерного роста в кругу приверженцев старой веры...

Такая вот история...



Явка с повинной...
Недавно я писал о том, как четверо красногорцев, пребывая в шоке от сурового приговора  за контрабанду продуктов питания в Россию, решились на дерзкий побег из Таллиннской тюрьмы. Лука Гойдин и Потапий Клявин перебрались на восточный берег Чудского озера, а Иван и Яков Казаковы остались в Эстонии...
1922 года февраля 16 дня я,  старший следователь Криминальной полиции города Тарту А. Ауста составил нижеследующий протокол:
«Сегодня около часа дня в отделение Криминальной полиции явился человек, у которого при себе не было никаких документов. Он назвался жителем поселка Калласте Тартуского уезда Иваном Яковлевичем Казаковым, 42 лет, русский, старообрядец, женатый на Евдокии Кондратьевне, урожденной Сапожниковой, имеет сына Ивана 11 лет, который проживает с матерью в Калласте. На допросе вышеназванный мужчина показал следующее:
«3 апреля 1920 года я был приговорен Военно-полевым судом к 8 годам каторжных работ за то, что помог жене моего брата, Елене Казаковой, принести на берег озера 5 пудов соли для вывоза в Россию. 19 или 20 ноября 1920 года я сбежал из Таллиннской центральной тюрьмы во время ремонта здания, когда мой помощник  пошел на склад за стройматериалом. Я покинул тюрьму вместе с тремя незнакомыми мне заключенными. После побега мы разминулись и каждый пошел своей дорогой. Я отправился на хутор недалеко от Раквере, где провел 2 недели на лесозаготовках. Удостоверение личности у меня никто не спрашивал. Затем я нашел работу в лесу вблизи Йыгева. После этого еще два месяца жил в волости Сааре у лесного бракера, имя которого не помню. Позже, 5 месяцев трудился на лесоповале в волости Пуурманни. После ухода с этого места, вплоть до сегодняшнего дня, перебивался случайными заработками. За все время после бегства из тюрьмы я провел дома с женой и сыном всего полчаса. Неделю назад, когда я вновь отправился валить лес в волость Пуурманни, во время ночевки я отморозил себе ноги. Поскольку без  врачебной  помощи был риск потерять конечности, я вынужден был сдаться властям. Подтвердить мою личность может фотограф Андрей Устинов и Семен Колбасов. Оба проживают в Тарту по улице Пикк.  Я признаю себя виновным в побеге из тюрьмы. Когда я устраивался на работу, то никому не говорил, что я беглый заключенный, а у меня никто не спрашивал удостоверение личности».
Надо отдать должное моему односельчанину: на допросе после  вынужденной «явки с повинной» он не сдал ни одного человека. Из тюрьмы, мол, сбежал с «незнакомыми мне заключенными», а имен  временных работодателей «не помню».
Допрос перечисленных Казаковым свидетелей подтвердил, что он тот, за кого себя выдает.  Поскольку в марте 1921 года вышел  закон об амнистии, согласно которому срок заключения красногорским контрабандистам снижался с восьми до двух лет, то перед властями возникла дилемма: засчитывать ли время, проведенное Иваном Яковлевичем в тюрьме до побега, как уже отбытое, или нет.
От начальника Таллиннской тюрьмы:
«В подчиненную мне заведение помещен, на основании сопроводительного листа от руководителя Тартуской криминальной полиции за № 1107, Иван Казаков, который 2 декабря 1920 года сбежал из Центральной тюрьмы. Прошу сообщить, какое наказание должен понести Казаков на основании Закона об амнистии от 11 марта 1921 года».

«Решением Военного прокурора и согласно параграфу № 3 Закона об амнистии, наказание снижено до двух лет каторжных работ, причем начало срока исчисляется с момента взятия под стражу. Таким образом, время заключение истекает 16 февраля 1924 года».
Увы, 8 месяцев до побега мой односельчанин отсидел впустую. В «зачет» они не пошли. Его «подельники», за исключением сбежавших в Россию, вышли на волю, аккурат в то время, когда Казаков явился с повинной. Думаю, Иван Яковлевич не раз пожалел о том, что так легкомысленно покинул таллиннский централ в декабре 1920 года. И дело даже не в том, что заново начался отсчет тюремных дней. Отмороженные во время  скитания по эстонским лесам пальцы обоих ног пришлось ампутировать. Думаю, для 40-летнего отца семейства это было тяжелым испытанием. Практически сразу после повторного помещения в кутузку, Казаков начал хлопотать об освобождении. Последнее по времени обращение датировано 4 февраля 1923 года.
От Ивана Яковлевича Казакова прошение:
«3 апреля 1920 года меня осудили за попытку нелегального вывоза соли за границу на 8  лет каторжных работ. Я отбывал наказание в Таллиннской центральной тюрьме. Опасаясь, что не перенесу столь длительного заключения, я, по своему легкомыслию, совершил побег. Скрываясь от властей, я не раз пожалел о своем поступке и искренне раскаялся в содеянном. Именно поэтому решил сдаться властям. Сделал это 16 февраля 1922 года абсолютно добровольно. Находясь в бегах, я отморозил себе ноги и мне придется всю оставшуюся жизнь платить за проявленную беспечность. За мое преступление судьба наказала меня слишком сурово. Прошу Вас, Господин министр облегчить моё положение и снизить срок заключения. Это даст мне возможность вернуться к честной жизни и оказать помочь терпящей лишения семье. К вышесказанному хочу добавить, что из уменьшенного по закону об амнистии до двух лет наказания,  6 месяцев я уже отсидел. Обращаюсь в Вам с нижайшей просьбой об освобождении меня из под стражи по закону об амнистии от 11 марта 1921 года. Проходившие со мной по одному делу односельчане уже вышли на свободу, так как срок заключения сокращен до 2-х лет. Моя семья - жена, несовершеннолетний ребенок и престарелая мать находятся в очень тяжелом материальном положении и остро нуждаются в моей помощи. Прошу Вас пересмотреть дело и освободить меня по закону об амнистии».

Ровно через год после того, как беглец вышел из леса и предстал перед следователем Криминальной полиции города Тарту, пришло спасительное известие о помиловании...
Начальнику Центральной тюрьмы
«В ответ на Ваше предложение о досрочном освобождении заключенного Казакова Ивана Яковлевича, Комиссия по помилованию, на своем заседании 23 февраля 1923 года, приняла решение об освобождении Казакова из под стражи с условием, что он не совершит нового преступления до 16 февраля 1924 года. В противном случае ему придется отбыть наказание в полной мере. Местом жительства Казакову определить поселок Калласте Тартуского уезда. До 16 февраля 1924 года он должен находиться под надзором полиции.  Решение подлежит исполнению в течение  24 часов».
Увы, жизнь на воле у героя этой истории оказалась недолгой. 13 октября 1927 года Иван Яковлевич Казаков покинул этот бренный мир в возрасте 48 лет....
Такая вот история...


На главную                           Немного истории (продолжение)

Немного истории...

"Otsus täidetud" - приговор приведен в исполнение...
Знаменитая фраза Конфуция, в несколько вольном пересказе, звучит так: «Не дай вам Бог жить в интересные времена». Любая переломная эпоха - это кладезь для будущих  историков, но она же трагическая, а подчас и фатальная страница в биографии живших в лихую годину людей.
Многое в повседневной жизни зависит от выбора самого человека, однако в период военных и политических катаклизмов окно возможностей сужается до такой степени, что неосторожное слово или опрометчивый поступок могут стоить индивиду свободы, а то и самой жизни.
Нижеследующая история «зацепила» меня не столько своей драматичностью, сколько  нетипичной для наших дней обыденностью вкупе с безысходностью...
Летом 1941 года линия фронта пролегла буквально по каждой эстонской деревне. Одни с нетерпением ждали прихода немцев, призванных положить конец опостылевшей власти большевиков. Другие, напротив, делали все, чтобы этого не допустить. В ход шли доносы, реквизиции, аресты и бессудные расстрелы. Сосед следил за соседом, с упоением выискивая в поведении односельчан компрометирующие факты...
Справедливости ради надо признать, что к началу 1942 года страсти несколько поутихли и первичная волна слепой мести заметно спала. Арестованных за "коммунистичекую деятельность" в это время ждало какое-никакое разбирательство с привлечением  свидетелей и допросом самих обвиняемых. Приговоры, правда, по прежнему выносил не суд, а карательные организации в лице SIPO (Sicherheitspolizei - Полиция безопасности) и SD (SicherheitsDienst - Служба безопасности)...





В начале 20 века в Красных Горах проживали брат и сестра Рекины: Демид и Гликерия. Имени и отчества их матери метрические книги не сохранили, но, судя по всему,  люди они были пришлые. По крайней мере, в переписи 1855 года носителей такой фамилии среди обитателей Калласте ваш покорный слуга не обнаружил. В браке с Ефимией Александровной Демид Матвеевич Рекин имел двоих дочерей: Вассу (1909) и Карелию (1911). Рожденная в 1918 году Анастасия записана уже, как дочь Ефимии, из чего следует, что рождена она была не от законного супруга. Наверное, к этому времени отношения четы Рекиных расстроились. В начале 1920-х Демид Матвеевич перебрался из Красных Гор в волость Кавасту, где обрел семейный покой в союзе со своей новой избранницей Анной Ильиничной  Осокиной.
Первая супруга  Рекина - Ефимия Александровна осенью 1924 года с тремя детьми покинула Калласте и тайно перебралась  в Советскую Россию, где её следы затерялись...


Из протоколов допроса:
Aleksander Hindriku p. Kõiv 1893 г.р., проживающий в волости Кавасту:
«Я хорошо знаю Демида  Рекина, который проживает со мной по соседству. В период  коммунистической власти ему добавили земли за счет моего хутора.  Я с ним часто пересекался. Из бесед  и наблюдений за поведением Рекина могу утверждать, что последний убежденный коммунист и поборник советских порядков. Он превозносил большевистскую  власть и хвалился, что при ней хорошо жить. Особенно ему нравилась проведенная большевиками земельная реформа.  Рекин  активно  сотрудничал с  местными советскими активистами. Его деятельность выражалась, главным образом, в шпионаже. Например, он ходил жаловаться, что я не вспахал вовремя землю. Практически каждый день я видел этого человека, идущим в сторону Волисполкома. Иногда он бегал туда по нескольку раз за сутки.  У обычного жителя не может быть так много дел в волостной управе, из чего я делаю вывод, что Рекин был  доверенным лицом Исполкома и занимался доносительством.  Прямых доказательств у меня нет, но все его поведение указывает на это. Он ходил и все время что-то вынюхивал вместе со своей гражданской женой Анной Осокиной. По всей видимости, они действовали рука об руку. Примерно за неделю до прихода немцев, на мой хутор явились  местные активисты Сергей Капузов и Амельян Осокин с пятью красноармейцами, чтобы меня арестовать.  Завидев их,  я побежал в сторону леса. Они открыли огонь, и ранили меня в ногу. Капузов и Осокин  за свою коммунистическую деятельность позже  были расстреляны.  Когда Осокина схватили, я поинтересовался, за что он хотел меня арестовать.  Тот ответил, что к нему приходила Анна Осокина и пожаловалась, что я укрываю подозрительных личностей. Я не знаю, состояли ли  Осокина и Рекин  в какой-либо организации. Также не слышал, чтобы они участвовали в облавах, грабежах и поджогах. Их целями и задачами было, главным образом, доносительство».
Aleksander Juri p. Paulo 1890 г.р., проживающий в волости Кавасту, хутор Йозепи:
«Я знаком с Демидом  Рекиным, который проживает от меня примерно в полукилометре. В период коммунистической власти мы неоднократно пересекались. Из общения с ним, я  сделал вывод, что Рекин - убежденный коммунист, поскольку он превозносил, хвалил и защищал советский  порядок. О его принадлежности к большевистской  партии ничего сказать не могу. В облавах он вряд ли участвовал, предпочитая заниматься шпионажем. Так, Рекин приходил ко мне и вынюхивал сведения о лесных братьях, главным образом их местонахождение.  Говорил, что у них в Кынну есть  свой человек, который  знает, где скрываются «метсавеннад», но имя его не назвал».

Ida Mihkli tr. Sibul 1887 г.р., проживает на хуторе Янесе волости Кавасту:
«Рекин и Осокина являются убежденными коммунистами. 11 июля 1941 года красноармейцы арестовали двух моих сыновей, которых позже расстреляли.  Мои дети скрывались от большевиков в лесу и 11 июля пришли домой за продуктами.  Я уверена, что именно Рекин и Осокина сообщили об их возвращении  и позвали солдат в мой дом.  Накануне я видела Рекина, идущего со стороны  деревни Карья, где находился отряд красноармейцев и вскоре после этого вооруженный патруль пришел  за моими сыновьями. Когда я позже пришла  в штаб истребительного отряда, чтобы узнать о судьбе сыновей, то встретила там Рекина и Осокину. Они все время что-то вынюхивали и следили за хуторянами.  Участвовал ли Рекин в облавах, поджогах и убийствах, сказать не могу».
Helni Juhani p. Jersalov 1904 г.р., хуторянин, волость Кавасту:
«В прошлом году, вскоре  после начала войны, Рекин ходил вокруг моего хутора и наблюдал за тем, что я делаю. Также он следил за Йоханнесом Лакси, который был лесным братом. В частности, не пришел ли последний домой за продуктами. В последние дни большевистской власти, когда комитетчики уже собрались бежать, я решил спрятать свою лошадь, которую в любой момент могли у меня отобрать. Когда я ехал в сторону деревни Варнья, мне навстречу попался Рекин. Ни слова не говоря, он  прошел мимо меня. Было около 5 часов вечера.  На следующее утро ко мне пришли доверенные лица  Исполкома  и потребовали выдать им лошадь.  Не найдя скотины, меня арестовали и отправили в Кооса. Когда я увозил лошадь, то никого, кроме Рекина, по дороге не встретил.  Из  этого делаю вывод, что именно он был тем информатором, кто сообщил  обо мне  советским активистам. Когда я тайно отвозил лесным братьям продукты, то заметил, что около леса крутиться Рекин, который, завидев меня,  тут же спрятался в кусты».

Eduard Kaarli p. Konsa 1902 г.р., житель д. Варнья волости Кавасту:
«Летом 1941 года, незадолго до прихода немцев, на дороге мне повстречался  Демид Рекин, который шел со стороны хутора Пилле.  Узнав, что я иду в Волисполком,  он приказал мне сообщить  председателю Бергманну, что жители хутора Пилле тайно вывозят рожь в лес. При этом пояснил, что лично наблюдал за их домом из кустов и все видел. Из этого я сделал вывод, что Рекин состоит в доверительных отношениях с председателем Волисполкома Бергманном и, скорее всего, назначен следить за деятельностью окрестных хуторян».


Рекин Демид Матвеевич 1874 г.р., житель волости Кавасту,  арестован 13 февраля 1942 года:
"Я родился в поселке Калласте в простой рабочей семье. У меня была сестра Гликерия, которая умерла лет пять назад. После службы в царской армии я поселился с супругой и детьми в Калласте. В 1918 году жена с двумя дочерьми сбежала в России. С тех пор я о них ничего не знаю. В начале 1920-х годов я переехал из Калласте в волость Кавасту, где купил небольшой хутор. С тех пор живу здесь в гражданском браке с Анной Осокиной.  Во время коммунистического правления мне, как бедняку, дали три с половиной гектара земли. Я не состоял ни в одной советской организации и не принимал участия в политической деятельности по причине преклонного возраста. Я также не был доверенным лицом Исполкома и не собирал информацию об эстонцах, которые прятали зерно и скот от реквизиций. Я ни за кем не следил и ни на кого не доносил. После прихода немцев, меня несколько раз арестовывали, но всегда отпускали, так как отсутствовали  доказательства моей вины. Я не укрывал коммунистов, поскольку мой дом очень мал, а еды едва хватает, чтобы прокормить себя и жену. Никто из моих родственников не сбежал в Советский Союз и никто не был наказан за коммунистическую деятельность».

Осокина Анна Ильинична 1896 г.р., русская, старообрядка, проживает на хуторе Янесе волости Кавасту:
«Я вместе с Демидом Рекиным  22 года проживаю в волости Кавасту на земле, принадлежащей Сибул. Я никогда  не поддерживала коммунистический порядок и не состояла в большевистских организациях. Также я не занималась шпионажем и не жаловалась красноармейцам и членам истребительного батальона на хуторян, укрывающих зерно и скот. По чьим жалобам были ограблены или расстреляны некоторые хуторяне, мне неизвестно. Я знаю Сергея Капузова и Емельяна Осокина, но никаких связей с ними не поддерживала и совместно с ними ни в какой деятельности участия не принимала. Я не знаю, был ли Демид Рекин коммунистом, но при большевиках он подолгу пропадал из дома. Чем он при этом занимался, я не знаю".

Из обвинительного заключения:


"Демид Рекин  при большевиках превозносил и хвалил коммунистический порядок. Его часто видели в тот период в здании Исполкома и даже его гражданская жена Осокина признает, что Рекин днями пропадал там. У свидетеля по фамилии Пауло Рекин пытался выяснить местонахождение "лесных братьев". По мнению свидетельницы Сибул, на земле которой проживал Рекин (получил по земельной реформе от коммунистов), именно последний пожаловался на ее сыновей красноармейцам. Когда сыновья Сибул вышли из леса, к ним подошел Рекин со стороны, где располагалась военная часть. Вскоре после этой встречи пришли красноармейцы и арестовали двух сыновей. Когда свидетельница пришла в деревню, где находился штаб красных, чтобы узнать о судьбе детей, то увидела там Рекина вместе с Осокиной. Сыновья Сибул позже были коммунистами расстреляны. Свидетель Ерсалов видел Рекина поздно вечером и рано утрам, наблюдающим за его хутором. Когда Ерсалов повел свою лошадь в укрытие, чтобы спасти её от реквизиции, то встретил по дороге Рекина. На следующее утро к нему явились люди из Исполкома и потребовали сдать лошадь. Тот же свидетель видел Рекина  в лесу и кустах, когда отвозил "лесным братьям" еду. Свидетелю Консу Рекин приказать срочно ехать в Исполком и сообщить председателю Бергманну, что с хутора Пилле вывозят зерно в лес и что он сам это видел, поскольку долго следил за этим хутором, укрывшись в кустах. О принадлежности Рекина к коммунистическим организациям ничего не известно".

Представители тартуского отделения Политической Полиции из числа эстонцев предложили своему таллиннскому куратору - начальнику немецкой Полиции Безопасности, наказать Демида Рекина 6 месяцами заключения в концлагере на том основании, что последний "превозносил коммунистический порядок и подавал жалобы в Волисполком".


Однако, старшие "товарищи" решили иначе. Демид Рекин, вместо полугодового заключения, был приговорен к смертной казни.
11 сентября 1942 года, вынесенный Полицией Безопасности, приговор привели в исполнение...
На Анну Осокину завели отдельное дело, однако самой страшной участи она смогла избежать. Упокоилась с миром в 1969-м году.
Не вызывает сомнений факт, что мой односельчанин был замешан во многом из того, что вменялось ему в вину. Думаю, решающим аргументом в пользу столь сурового вердикта, стала причастность Рекина к аресту сыновей Иды Сибуль, которые позже были расстреляны членами истребительного батальона.
Из сборника организации "Memento":

SIBUL, Eduard, s. 1920, место жительства волость Кавасту. Расстрелян 11.07.1941 в лесу вблизи поселка  Вара.
SIBUL, Heino, s. 1922, место жительства волость Кавасту. Расстрелян 11.07.1941 в лесу вблизи поселка Вара.

Свою лепту в напряженные отношения Рекина с окрестными хуторянами внесла и полученная им в ходе аграрной реформы земля, предварительно отобранная у ближайшего соседа. Классическая схема, призванная внести разлад в деревенский социум. К сожалению, эта циничная модель работала. Скорее всего хуторянам, давшим в 1942 году показания на Рекина, после войны самим пришлось хлебнуть немало горя, поскольку советская  власть не прощала "пособников фашизма"...
Такая вот история...

На главную                       Немного истории (продолжение)

Немного истории...








Из серии "Суд да дело"
Беспомощное правосудие...




Из  донесения:
«8 июля 1902 года мне, полицейскому уряднику Сотнику, заявил крестьянин Кодаверского прихода  Карл Оттович Куйнурм (Karl Kuinurm, 1839 г.р., прим. автора), что сего числа в полдень он был в деревне Красные Горы у монопольной лавки, где ему нанесли побои кольями Иван Иванович Рыбаков, Демид Матвеевич Рекин и еще несколько лиц, которых он не узнал. Свидетелем происшествия  является Иван Семенович Русаков, проживающий в деревне Красные Горы. Просит привлечь виновных к законной ответственности за нанесение ему побоев».
«1902 года декабря 24 дня я, полицейский урядник 2-го участка Юрьевского уезда Сотник, произвел по настоящему делу дознание и опросил нижеследующих лиц:
Мещанин Иван Семенович Русаков-Глухарев, 1852 года рождения, жительствующий в деревне Красные Горы, показал, что 8 июля сего года у монопольной лавки он видел, как Емельян Ершов, Лука Кривоглазов и Демид Рекин избивали Куйнурма. Кривоглазов колом сбил Куйнурма с ног, после чего остальные подбежали и попеременно руками и ногами пинали лежащего на земле.
Свидетель желает еще что-нибудь добавить по делу, но в другой раз, так как сейчас не может все вспомнить».

Опрошенный Емельян Александрович Ершов, 1874 года рождения, виновным себя в нанесении побоев Куйнурму не признал и больше показать ничего не может.
Опрошенный обвиняемый Иван Иванович Рыбаков, 1874 года рождения, объяснил, что 8 июля он был вблизи монопольной лавки в деревне Красные Горы, но Куйнурму побоев не наносил и виновным себя не признает. Больше показать не может.
Опрошенный Демид Матвеевич Рекин , 1873 года рождения, виновным себя в нанесении побоев Куйнурму не призал.
Опрошенный обвиняемый Лука Петрович Кривоглазов, 1881 года рождения, находится в отлучке, ввиду чего опрос его отложен до возвращения. Будучи допрошенным 20 марта 1903 года он виновным себя в нанесении побоев Куйнурму также не признал".
Из протокола судебного заседания от 23 мая 1903 года:
«По вызову явился истец. Обвиняемые и свидетель Русаков выбыли. Обвинитель Куйнурм просит допросить свидетеля Карла Куслапа и разбор настоящего дела отложить до осени сего года, то есть до явки обвиняемых с Ладоги домой».
Мещанина Ивана Семеновича Русакова (Глухарева), проживающего в деревне Красные Горы Кокорской волости, покорнейшее прошение:
Вследствие вызова меня на 5 декабря 1903 года в качестве свидетеля по обвинению Куйнурмом Рыбакова и других в нанесении побоев, имею честь заявить, что я не очень здоров и уже два месяца никуда почти не выхожу, разве что по нужде в лавку. Долго быть на ногах я не в силах и поэтому явиться на 5 декабря в суд не могу. Хотя сейчас мне немного легче, но я кашляю и боюсь попасть в чахотку. Показать по сему делу я могу следующее:
8 июля 1902 года я, находясь возле своего дома в Красных Горах, видел, что у монопольной лавки били кого-то по разбойничьи. Позже я узнал, что пострадавшим был Куйнурм. Я находился от побоища в 150 шагах, поэтому различить всего не мог. Видел, как поднимаются на воздух кулаки  и опускаются вниз. Один из нападавших (говорили, что это Кривоглазов) выдернул кол и со всего размаха ударил Куйнурма по спине, так что последний упал на землю.  Лежащего на земле Куйнурма били, подскакивая к нему, несколько человек  руками и ногами. В это время кто-то обратил внимание, что я, хоть и издалека, вижу, что происходит. Нападавшие на минуту отвлеклись, и Куйнурм воспользовался этим, поднялся и убежал. Я пришел на место побоища и увидел, что у Рыбакова лицо в крови. Я слышал, как Колбасов Василий говорил Рыбакову - Голубю, что, ты, мол,  захотел чужое вино украсть и пить, поэтому и кровь  с лица течет. Кто-то позже мне рассказал, что Куйнурм  сидел возле кабака с товарищем и пил водку. В это время к нему подошел Голубь, выхватил у него  бутылку с водкой и пошел к поджидавшим его товарищам. Куйнурм пошел следом за Голубем. Последний передал водку, похищенную у Куйнурма, одному товарищу, тот  другому, затем третьему, а потом они начали вчетвером, Голубь, Ершов, Рекин и Кривоглазов  наносить побои Куйнурму.  Сам Куйнурм вскоре после побоев рассказал мне точь-в-точь то же самое, что я слышал от прочих, то есть, что его ограбили и избили. Тогда же на квартире урядника Сотника я видел у Куйнурма на спине кровавое пятно, а у левого глаза на брови синий волдырь от удара ногой. Больше показать ничего не знаю. Покорнейше прошу Алатскивский Волостной Суд принять  вышеизложенное показание по этому делу».
Из протокола судебного заседания от 5 декабря 1903 года:
«Явились обвинитель  Куйнурм и обвиняемый Рекин, прочие обвиняемые и свидетели выбыли. Обвиняемый Куйнурм просит разбор дела отложить и вновь вызвать заявленных свидетелей»
«В Алатскивский волостной Суд Юрьевского уезда мещанина Ивана Семеновича Русакова, проживающего в деревне Красные Горы, покорнейшее прошение:
"Честь имею донести до сведения Алатскивского Волостного Суда , что я еще больной и не могу выходить на улицу, вследствие сей причины явиться на суд 19 декабря сего года  в качестве свидетеля, по обвинению Куйнурмом Рыбакова и других, не могу. Посему покорнейше прошу оный суд  признать причину неявки уважительной  и положить разбор этого дела до моего полного выздоровления, если Куйнурм не пожелает отказаться от моих показаний. Показания мои по этому делу  имеют лишь косвенные улики. Я не могу указать наверняка, что лично видел, кто ударил колом Куйнурма. Мне говорили, что дрался Куйнурм с Рыбаковым-Голубем и другими. Я видел после этой драки Рыбакова-Голубя окровавленным, а Куйнурма с подбитым глазом и синяком на спине. Кто избил Рыбакова до крови и Куйнурму нанес удар колом, причинив синяк на глазу, этого обстоятельства я показать не могу, так как находился от места побоища на расстоянии в 150 шагов. Там были в то время и другие очевидцы, например, Василий Колбасов, показания которых могут быть более существенные, чем мои.
Покорнейше прошу Суд предложить Куйнурму отказаться от моего свидетельства, а если он не пожелает, то прошу отложить это дело на другой срок.  Прошу уважить мою просьбу».
"По вызову стороны и свидетели выбыли. Суд постановил: дело производством прекратить..."

Любопытно, что в русскоязычном формуляре судьи-эстонцы расписываются латиницей. В наши дни трудно представить, чтобы русский по крови чиновник завизировал бы официальный документ, например,  так: "Е. Осиновский".
От автора:
8 июля 1902 года 63-летний Карл Куйнурм был жестоко избит красногорскими хулиганами у дверей кабака. Местным бузотерам приспичило покуражиться над заезжим стариком. Судя по разбитому лицу Ивана Рыбакова, пожилой хуторянин оказался не из робкого десятка и сумел наподдать  зачинщику драки, имевшему наглость отобрать у него бутылку водки. Конечно, против задиристых собутыльников Рыбакова Куйнурм оказался бессилен. Очевидец произошедшего, Иван Семенович Русаков-Глухарев, до последнего оттягивал явку в суд, хотя поначалу весьма резво дал показания против компании деревенских беспредельщиков. Затем, однако, отыграл назад, сославшись на состояние здоровья. В последнем обращении он недвусмысленно намекнул, что всем будет лучше, если Куйнурм отзавёт заявление или, на худой конец, вычеркнет его, Русакова, из списка ключевых свидетелей. Иных желающих воздать по заслугам виновникам мордобития не нашлось. А ведь, наверняка, имелись и другие очевидцы потасовки, поскольку дело происходило средь бела дня.  Хоть тот же Василий Колбасов!  Но увы, связываться с агрессивными завсегдатаями красногорской корчмы никто не хотел.
Даже собутыльник Куйнурма (не один же он пил водку!) Карл Куслап не явился в суд. Можно представить, сколь некомфортно чувствовал бы себя 50-летний и, судя по всему больной, Иван Русаков, окажись он рядом с  30-летними «отморозками», которых он подвел под уголовную статью.
Куйнурм исправно ходил на все заседания, надеясь восстановить справедливость. Но, увы...
Прямо скажем, унылое зрелище. Одно дело, когда суд не в силах стребовать долг с разорившегося ответчика, совсем другое, когда он бессилен перед очевидным уголовным преступлением. Этакий триумф беззакония...Невиновного человека средь бела дня избили за-ради бутылки водки, а правосудие лишь развело руками. Красногорский урядник Сотник (спустя полгода после происшествия!!!) вяло провел опрос подозреваемых и вполне довольствовался их издевательскими ответами: "побоев не наносил и виновным себя не признаю". Как будто несчастный хуторянин сам себя отделал до посинения.
В конце концов дело закрыли. Сомневаюсь, что подозреваемые пришли к пострадавшему с повинной, покаялись и попросили прощения. Или сошлись с ним на некоей денежной  компенсации за нанесенные побои. Судя по тому, что они демонстративно игнорировали судебные повестки (лишь на одно заседание явился Демид Рекин), собутыльники были уверены, что рано или поздно дело уйдет в песок. Так оно и случилось. Карлу Куйнурму надоело в течении полутора лет обивать пороги полицейских и судебных учреждений в поисках справедливости.  И он вышел из игры...
Такая вот печальная история...





Обращение в "раскол"...

Русификация Прибалтийских (и те только) губерний началась вскоре после восшествия на престол императора Александра Третьего - убежденного русофила и поборника православия. Формальным  сигналом  к смене политического курса послужило назначение новых губернаторов.









В 1885 году во главе Лифляндии стал генерал-майор Михаил Алексеевич Зиновьев (1838—1895). Отныне руководство требовало, чтобы все, поступающие на начальственный стол документы были только на русском (не исключено, что новый хозяин губернии, в отличие от своих предшественников, даже не знал немецкого). Помимо смены языка делопроизводства, первостепенное внимание  уделялось также защите и продвижению православия. Всячески поощрялся и приветствовался переход местных лютеран, старообрядцев и иудеев в «царскую» веру. И соответственно, сурово пресекались попытки вернуть «нестойких духом» обратно в одну из «неполноценных», с точки зрения государственной церкви, конфессий.  Особенно строгий пригляд был за «раскольниками»...


Его Превосходительству, Господину Лифляндскому Губернатору, Генерал-майору Михаилу Алексеевичу Зиновьеву
24 марта 1886 года


«Ваше Превосходительства, Милостивый Государь.
Священник Сааренгофской церкви Дерптского уезда Иоанн Скоропостижный рапортом от 17 сентября 1885 года донес Епархиальному начальству о следующем противозаконном деянии, приписанного к крестьянскому обществу мызы Кокора, Красногорского расколоучителя Леонтия Артамоновича Горушкина (1819 - 1889) прим. автора). У крестьянина мызы Елистфер, деревни Вяльги, Дерптского уезда Ивана Федоровича Семиларского проживала слепая и разбитая параличом  убогая сестра его Татьяна Федоровна Карташева. Слыша  недовольство и упреки брата, что ему, мол, тяжело ухаживать и кормить её, убогую, Карташева упросила брата отвезти её в деревню Красные Горы к родной сестре Ирине Федоровне, от которой затем, спустя немного времени, перешла на жительство к крестьянину Ивану Исаковичу Персидскому, у которого ранее служила 15 лет работницей. 2 июля 1885 года в дом этого крестьянина прибыл вышеназванный расколоучитель Горушкин, и в диком фанатизме насильно окрестил в раскол полуживую Татьяну Федоровну Карташеву, опустив её в чан, наполненный холодною водою, от чего она и умерла на другой день без христианского напутствия святыми тайнами. Он же, Горушкин, скрыв смерть  её от родных,  в первых числах того же месяца  похоронил Карташеву в красногорской моленной по раскольничьему обряду, так что о смерти и погребении её  вышеупомянутый родной брат Иван Федорович Семиларский узнал только 10 сентября. Доказательством насильственности при крещении Карташевой в раскол служит уже то обстоятельство, что она, по словам священника Скоропостижного, более трех лет была разбита параличом и более 10 лет как была поражена слепотою и, следовательно, сама ни в каком случае, не могла идти к расколоучителю Горушкину. Сообщая о сем Вашему Превосходительству, имею честь просить Вас, Милостивый Государь, сделать зависящее распоряжение о производстве следствия по сему делу и о привлечении виновного расколоучителя Горушкина и крестьянина Ивана Исаковича Персидского, приютившего у себя Карташеву и дозволившего совершить над ней, убогою и беззащитною, преступление, к законной ответственности. О последующем же прошу почтить уведомлением.  С совершенным почтением и преданностью имею честь быть  Вашего Превосходительства, Милостивого Государя, усердный богомолец и слуга Даниил, епископ Рижский и Митавский».


Текст  прошения изложен  складным канцелярским языком и в нем чувствуется рука профессионального писаря. Финальные строки, однако, выглядят не столь изящно, поскольку отец  Даниил начертал их собственноручно. Видимо, чтобы Губернатор не сомневался, что епископ Рижский и Митавский лично хлопочет о расследовании этого  вопиющего «преступления». После столь проникновенного "крика души" духовной особы, делу оперативно был дан ход...

Из канцелярии Лифляндского Губернатора 7 апреля 1886 года.
"Препровождая при сем в подлиннике, поступившее к Лифляндскому Губернатору отношение Пресвященного епископа Рижского и Митавского от 27 марта 1886 года о насильственном окрещении в раскол красногорским расколоучителем Горушкиным православной крестьянки Татьяны Федоровны  Карташевой, последствием чего была смерть её, предлагаю Вашему Высокоблагородию провести по сему делу строжайшее  следствие и затем дать делу дальнейший законный ход. Об оказавшемся же по расследовании мне донести".


В середине 1880-х «русификация» прибалтийских губерний  делала лишь первые шаги, поэтому на уездном уровне делопроизводство по прежнему велось на немецком языке, в котором ваш покорный слуга не силен, а компьютерному переводчику  с этакой рукописной вязью не совладать.

Так что ход расследования мне неведом. Но, судя по всему, проходил он по классической схеме и включал в себя допрос всех причастных к делу лиц.
Три года спустя губернское начальство забило тревогу...

14 января 1889 года Начальнику Дерптского уезда.
«Не получая по сие время исполнительного донесения на предложение мое бывшему Дерптскому Орднунгсгерихту от 7 апреля 1886 года за № 3620, по делу об окрещении красногорским расколоучителем Горушкиным православной крестьянки Татьяны Федоровны Карташевой, предлагаю Вашему Высокоблагородию немедленно представить  мне затребованное донесение».
19 января 1889 года Его Превосходительству Господину Лифляндскому Губернатору.
Во исполнение предписания от 14 января сего года имею честь донести Вашему Превосходительству, что следствие против Леонтия Артамоновича Горушкина начато упраздненным Орднунггерихтом вследствие предписания Вашего Превосходительства от 4 апреля 1886 года и по окончании предварительного следствия  передано в Дерптский Ландсгерихт, который ревизионным решением от 7 марта 1887 года определил: не начинать  формального следствия, так как произведенным дознанием не обнаружено никаких улик».



Как видно из вышеизложенного донесения, финал истории вполне оптимистичен. Мой двоюродный прапрадед избежал наказания за "совращение в раскол", поскольку «произведенным дознанием не было обнаружено никаких улик». Проще говоря, несчастная Татьяна Федоровна  скончалась не от холодной воды, а в силу естественных причин, к коим "расколоучитель" Горушкин не был причастен. Трудно, конечно, винить Ивана Семиларского, которому парализованная сестра стала непомерной обузой. Однако, если ты собственноручно отказался от немощной родственницы и передал её практически в чужие руки (у родной сестры Карташева не задержалась, а Иван Персидский - всего лишь бывший работодатель), то логичнее было бы выразить людям признательность, а не сыпать на их головы проклятия. Разбитая болезнью женщина упокоилась с миром и перед смертью перешла  в «раскол», поскольку прекрасно понимала, что в этом случае старообрядцы
позаботятся о её бренном теле, а душа по любому найдет путь к Богу, где и обретет покой...

Фраза "
предложение мое бывшему Дерптскому Орднунгсгерихту" означает, что во второй половине 1880-х местная адмистрация подверглась основательной реорганизации. Возможно, этим можно объяснить тот факт, что в течении двух лет результат расследования не удосужились отправить "наверх", так что Рижской канцелярии  пришлось строго напомнить уездным службистам об их прямых обязанностях.

В первые годы «русификации» губернская бюрократия на какое-то время стала трехъязычной. На самом верху уже перешли на русский, в среднем звене (уезды - города) по-прежнему в ходу был немецкий, а на низовом уровне (волости - поселки) набирал силу язык большинства  населения, в данном случае - эстонский. Позже германское  наречие будет полностью вытеснено из сферы делопроизводства и все лифляндские чиновники окончательно овладеют кириллицей.

Любопытно, что повестка в суд, врученная  Леонтию Горушкину, написана на эстонском. И это в 1886 году!!! Видимо потому, что выдана она была Кокоровским волостным правлением, которому административно подчинялась  деревня Красные Горы. Писарь-эстонец, судя по всему, прекрасно владел русским языком: слово «detsembriks“ и «Красные Горы» написаны явно одним почерком.
Старообрядческий наставник рядом  с подписью, видимо, для убедительности, поставил три креста. Или, может, расписался не он, а более грамотный член семьи? Этого мы уже никогда не узнаем...
Такая вот история...






На главную                          Немного истории (продолжение)

Немного истории...









Съездил сапожник в деревню...
Осенью 1942 года ситуация в Эстонии виделась неискушенному обывателю как вполне себе стабильная. Вермахт рвался к Сталинграду и поражение большевистской России казалось неизбежным. Рейхскомиссариат Остланд, в угоду новым хозяевам, был официально объявлен «Judenfrei». Партизанское движение отсутствовало напрочь. Сторонники советской власти покинули страну Калевипоэга вместе с отступающей Красной армией. Те же, кто не успел этого сделать, пал жертвой самосуда «Омакайтсе» или был казнен  немецкими властями в первые месяцы оккупации. Остальных, уличенных в симпатиях к коммунизму, поместили за колючую проволоку трудовых лагерей. К концу 1942 года казалось, что страсти улеглись, и взаимное сведение счетов осталось в прошлом. Волна арестов, расстрелов и «посадок» заметно спала. Те из немногих, кому удалось избежать возмездия за прегрешения первого военного лета, вели себя тихо и неприметно, моля Бога, чтобы тучи обошли их стороной...
В начале 1920-х годов в Калласте некоторое время проживал уроженец Колкья Савелий Ефремович Колпаков (1905) с супругой Евдокией Моисеевной (1903), в девичестве Духовой,  и детьми Артамоном (1926) и Улитой (1929). Позже семья переехала обратно в родную деревню, где и встретила начало войны...
Из показаний Савелия Ефремовича Колпакова, жителя д. Малые Колкья, арестованного 29 октября 1942 года:
«Я не поддерживал и не поддерживаю коммунистический порядок. Человека по имени Ааранд Асси  (Aarand Assi) я раньше никогда не знал и не встречал.  21 октября 1942 года я приехал в Тарту, чтобы  пристроить  своего сына Артамона в ученики к толковому сапожнику. Кто-то из знакомых посоветовал мне обратиться к местному башмачнику Ааранду Асси. Я пришел по указанному адресу. Хозяин  мастерской любезно согласился мне помочь, но сказал, что хочет вначале побеседовать с моим сыном. Поскольку я собирался домой, то предложил Асси поехать со мной в деревню, где тот сможет поговорить с моим отпрыском. Пароходом мы прибыли из Тарту в Колькья.  У сапожника было с собой пол-литра водки. Мы её распили,  так сказать, за знакомство. В это время от Асси я никаких политических заявлений не слышал. На следующий день гость с моим сыном Артамоном  решил прогуляться по деревне. Перед этим они немного выпили. Поскольку  Ааранду  было тяжело передвигаться из-за больных ног, то Артамон предложил ему свой велосипед...
Через два дня, 24 октября 1942 года, ко мне зашел местный констебль Хуго Леего.  В квартире в это время находились я, Ааранд  Асси и мой приятель Роберт Сирго.  Полицейский потребовал, чтобы приехавший из Тарту сапожник предъявил паспорт, однако тот  отказался это сделать. Тогда участковый попытался изъять  документ силой, но Асси оказал сопротивление. Он схватил констебля за ноги и стал кричать, что является ассистентом криминальной полиции, при этом обозвал  стража порядка проходимцем, вором и разбойником. Я, вместе с Робертом Сирго, помог  полицейскому утихомирить не на шутку разбушевавшегося сапожника и отвезти его в волостной дом».
Из показаний хуторянина Аугуста Симма (August Johannese pg. Simm), 1912 года рождения:
«22 октября 1942 года ко мне на хутор Савиметса явились два человека. В одном я узнал  жителя  Колкья  Артамона Колпакова, второй был мне незнаком. Неизвестный мне мужчина сильно хромал. Войдя во двор, незваный гость громогласно объявил, что уполномочен властями сделать важное заявление и с этой целью объезжает жителей волости. По его словам, через три дня в Эстонии произойдет государственный переворот, поэтому нужно срочно прятать зерно и прочий провиант. Также он предложил мне следовать за ним, так как на хуторе оставаться опасно, поскольку со дня на день начнётся бомбежка. После этих слов незнакомец взобрался на велосипед и Артамон Колпаков повез его по дороге в сторону Колкья. Я посчитал, что этот  странный человек представляет опасность, поскольку распространяет лживые слухи и сеет среди людей панику. Поэтому я тотчас же обратился в полицию.
Ко всему вышесказанному хочу добавить, что в начале русско-германской войны, когда в Колкья еще действовали коммунисты, я видел Артамона Колпакова гуляющим по деревне в компании одетого в военную форму незнакомого мне человека. С какой целью они ходили по улицам, я не знаю. По моим сведениям, Артамон Колпаков поддерживал советскую власть, но наверняка я этого утверждать не могу, поскольку проживал на тот момент в деревне Нина и с Колпаковым не пересекался».
Из досье, собранного полицией  на Ааранда Асси:
«Асси Ааранд сын Людвига, 1914 года рождение, сапожник, проживает в Тарту по улице Кастани  63 - 4, был осужден 14.03.1939 на три месяца тюрьмы за хулиганство. О политической деятельности Асси до 21 июня 1940 года ничего не известно. Как до, так и в период коммунистической власти, он  работал сапожником. По показаниям свидетелей и его собственному признанию, в антиправительственной деятельности участия не принимал, советский строй не поддерживал и на большевиков не работал. По показаниям Лены Сандель, после начала советско-германской войны, Асси, будучи в подвыпившем состоянии, попытался выпрыгнуть из окна второго этажа, при этом кричал, что через три недели в Эстонию придут немцы и снова будет развеваться сине-черно-белое полотнище, а рядом с ним немецкий флаг. Вокруг Ааранда Асси всегда крутились личности с криминальным наклонностями, с которыми последний  часто употреблял алкоголь, следствием чего становились многочисленные ссоры и нарушения общественного порядка».
Возможны три мотива столь несуразного поведения городского обувщика:
1. Заезжий башмачник так много выпил, что перестал контролировать свои слова и поступки. На трезвую голову он вряд ли стал бы нести околесицу про грядущие госпереворот и бомбежку, равно как и хватать  констебля за ноги, заявляя при этом, что сам служит в полиции. Думается, это объяснение ближе всего к истине.
2. Асси пребывал вполне себе в здравом уме и трезвой памяти. Он просто обожал разыгрывать доверчивых людей и наслаждаться их наивностью и простодушием.
3. Тартуский сапожник искренне верил в то, что говорил, независимо от количества  алкоголя в его крови. В этом случае Ааранду Асси  можно лишь посочувствовать... 
За свои пьяные чудачества сапожных дел мастер в очередной раз угодил за колючую проволоку.

Срок ему вчинили, прямо скажем, немаленький: 8 месяцев заключения в трудовом лагере за "расспространение панических слухов, оскорбление полицейского и сопротивление при аресте".
Можно было бы пожалеть незадачливого ремесленника  и поставить в этом курьезном деле точку. Однако, вышеописанная история имела неожиданное продолжение. Причем, весьма печальное...
Хуторянин Аугуст Симм, будучи допрошенным по делу Асси, вдруг вспомнил, что молодой спутник последнего - Артамон Колпаков, в июле 1941 года разгуливал по деревне в компании некоего красноармейца. Аккурат в это время в округе хозяйничал истребительный батальон, одной из задач которого была конфискация продуктов питания у хуторян для нужд отступающей Красной армии и своих собственных. В свете открывшихся обстоятельств, решено было проверить Колпакова-младшего на предмет подозрительного поведения в первое военное лето. И вот что выяснилось...
Констебль района Пейпсияяре Хуго Леего  27 октября 1942 года произвел допрос  жительницы Калласте  Энафы Фаддевны Духовой,  1914 г.р, образование 4 класса, старообрядка, вдова:
«В период прежней Эстонской республики я проживала со своим мужем Митрофаном Духовым в Тарту по улице Ынне 18. Супруг работал каменщиком.  В советский год в нашей квартире часто бывали красноармейцы, а также молодой парень Роман Гамшин, который помогал Митрофану на стройке. Иногда к нам приезжал мой отец Фаддей Гречков и брат Петр Гречков, которые постоянно проживали в Калласте. Отец сбежал с коммунистами в Советскую Россию, а брат вступил в Красную армию и был за это расстрелян в Калласте. Отец и брат еще до нападения немцев говорили, что скоро начнется русско-германская война. Роман Гамшин работал на стройке простым рабочим. Ему было лет 14. В начале войны солдаты дали ему красноармейскую форму и он все время  ходил в ней очень гордый. Когда начали бомбить Тарту, мой муж, вместе с Романом Гамшиным, отобрал у какого-то хуторянина лошадь и повозку, на которой мы поехали в деревню Малые Кольки к Савелию Колпакову, жена которого была сестрой Митрофана. Мы прожили у них около двух недель. В этот период сын Савелия - Артамон Колпаков и уже упомянутый Роман Гамшин неоднократно ездили по окрестным хуторам и забирали оттуда зерно, муку, яйца и другие продукты. Все это было отобрано насильно и употреблялось в пищу всеми, кто проживал в доме  Савелия Колпакова. Помимо семьи хозяина и нас, здесь находились также приехавшие из Тарту Кондратий Рыбенков с женой Василисой и сыном Тимофеем. Василиса была сестрой Савелия.  Все питались за одним столом отобранными у хуторян продуктами, но сами за ними не ходили. В то время, когда я находилась у Савелия Колпакова, в Колкья орудовал истребительный батальон. Один член батальона часто бывал в квартире Савелия Колпакова. Он имел при себе винтовку и красную нарукавную повязку. Разговаривал гость только с Романом Гамшиным,  Артамоном Колпаковым и моим мужем Митрофаном Духовым. О чем шла речь, я не слышала. Митрофан Духов и Савелий Колпаков сами за продуктами не ходили. Это делали Роман Гамшин и Артамон Колпаков. Примерно за неделю до прибытия немецких войск в Колькья,  я с мужем перебралась в Калласте. Здесь мой супруг был арестован и некоторое время спустя расстрелян в городе Тарту».
Йоханнес  Карро (Johannes Karro Leena pg.) 1883 г.р., житель деревни Лахепера волости Алатскиви:
«Я владею хутором в деревне Лахепера. В 1941 году, примерно за две недели до прихода немцев в нашу волость, ко мне на хутор пришли два молодых русских парня. Один был в гражданской одежде, а другой в военной форме. Лично я этих людей не знаю. Они приехали на лошади с подводой и потребовали от меня продукты. Тот, что был в солдатском обмундировании, хорошо говорил по эстонски. Он заявил, что уполномочен собирать еду для красноармейцев, которые находятся на  корабле, стоящем на рейде недалеко от берега. Оружия я у них не заметил, но молодой человек в форме предупредил, что у него в кармане шесть патронов и мне лучше подчиниться. Я испугался, что если не отдам продукты, то придут красноармейцы или бойцы истребительного отряда и сожгут мой хутор. Я выдал молодым людям картофель, муку и куриные яйца. Никаких денег они мне за это не заплатили".



Из показаний Артамона Савельевича Колпакова, 1926 года рождения:
"Однажды, когда в Колкья еще стояли красноармейцы, Митрофан Духов попросил меня показать Роману Гамшину, где находится тот или иной хутор, поскольку последний плохо ориентировался в наших краях. Мы поехали с Гамшиным на телеге от усадьбы к усадьбе. Я продукты у хуторян не вымогал. Если что и получал, то только за деньги, которые мне дали родители. Гамшин же, действительно, насильно забирал у крестьян еду, при этом заявлял, что он солдат и имеет право брать, что захочет. Когда один хозяин сказал, что у него ничего нет, Гамшин пригрозил, что расстреляет его".


Из показаний Романа Абрамовича Гамшина 1927 года рождения, проживающего в Тарту по улице Уус 45-3, наказанного в период коммунистического правления тюремным заключением за кражу велосипеда:
"Летом 1941 года, в период военных действий, я некоторое время жил в деревне Колкья, в доме Савелия Колпакова. Меня привез туда Митрофан Духов, который до этого работал на известняковой фабрике недалеко от Тарту и был там, то ли начальником, то ли бригадиром. Я находился у него в подчинении. Именно Духов принес мне военную форму и солдатскую фуражку. Где он все это достал, я не знаю. Я взял у него красноармейскую форму, потому что моя одежда была в очень плохом состоянии. Никакого оружия я от Духова не получал. Мы покинули фабрику, когда в Тарту уже шли бои.
Когда точно мы приехали к Колпаковым, я не помню. В деревню мы отправились на лошади, которую Духов насильно забрал у какого-то крестьянина, который жил недалеко от фабрики. Я в этом участия не принимал. Когда мы приехали в Колкья, Духов приказал мне привести от хуторян продукты. Поскольку я не знал окрестностей, со мной поехал Артамон Колпаков. Мы с Колпаковым ездили за продуктами всего два раза. Начали с хутора Паукани.  В этот же день мы объехали еще несколько хуторов, названия которых я не запомнил. Артамон Колпаков нигде ничего насильно не брал и угрозами продукты не вымогал. Вроде как один раз за деньги купил молока, но это не точно. Чаще всего он оставался на дороге и я заходил во двор один. Я представлялся советским солдатом и требовал, чтобы мне безоговорочно выдали продукты. Так учил меня Митрофан Духов. Конкретно я никому не угрожал. Лишь на одном хуторе, когда хозяин отказался давать продукты, я предупредил, что у меня в кармане пистолет с 6 патронами. На самом деле, оружия у меня не было, хотя патроны, действительно, лежали в кармане. После этой угрозы хозяйка заплакала и принесла мне мешок картошки. Я везде предлагал деньги за продукты, но их у меня никто не брал.  Духов знал, что все продукты я получил без денег, поскольку деньги я ему вернул обратно.  Я никогда не был комсомольцем и в коммунистической деятельности участия не принимал. По возвращении в деревню всё продовольствие я отдавал Духову. Делился ли он этими продуктами с другими, этого я не знаю. Когда я находился в доме Савелия Колпакова, то не видел, чтобы к нему заходили члены истребительного батальона. Также я не заметил, чтобы Савелий или Артамон Колпаковы принимали участие в деятельности истребительного отряда или ходили куда-либо с его бойцами. Насколько я понял, Савелий Колпаков коммунистический порядок не поддерживал. Однажды я слышал, как он говорил незнакомому мне мужчине, что, мол, эти чертовы коммунисты пришли нас грабить и не дают спокойно жить. В доме Колпакова ни одного человека в военной форме, помимо меня, не было. В Колкья я провел две недели, после чего отправился к своим родителям в деревню Варнья. Я убежден, что Колпаковы не делали ничего полезного для коммунистического строя.
Я знаком с сапожником, о котором вы спрашиваете. У него повреждена нога и он живет в Тарту на улице Кастани. Я познакомился с ним полгода назад, когда поступил к нему учеником. Проработал всего одну неделю. У этого сапожника в доме постоянно находилось много мужчин и женщин, которые употребляли алкоголь и часто ссорились и скандалили. Однажды, когда сапожник крепко выпил, он стал держать речь, в которой были слова о том, что на фронте солдатам тяжело, а мы в тылу лишь пьянствуем. Посреди разговора сапожник закричал "Хайль Гитлер" и потребовал, чтобы все присутствующие вскинули руки в нацистском приветствии.

Никаких антиправительственных заявлений этот сапожник не делал. В последние дни октября 1942 года я вместе с Савелием Колпаковым и этим хромым сапожником отправился на пароходе из Тарту в Колкья. Сапожник поехал в деревню потому, что хотел там разжиться продуктами и познакомиться с Артамоном Колпаковым, которого собирался взять в ученики. Чем он в Кольках занимался, мне неведомо. Более добавить нечего."


Из материалов расследования:
«О политической деятельности Савелия Колпакова до 21 июня 1940 года ничего не известно. В период коммунистического правления он проживал в деревне Колкья волости Пейпсияяре и занимался рыболовством. Следствие не смогло установить, участвовал ли Савелий Колпаков в коммунистической деятельности и состоял ли в коммунистических организациях. По словам свидетельницы Энафы Духовой, Колпаков  употреблял вместе с семьей те продукты, что его сын Артамон и Роман Гамшин  реквизировали в деревнях. По словам Гамшина, Савелий не знал, что они ходили за продовольствием. Всю награбленную еду Гамшин передавал Митрофану Духову, а не Савелию Колпакову. Семьи Духова и Колпакова питалась раздельно. Артамон Колпаков также признал, что его отец поначалу был не в курсе, что они с Гамшиным вымогали продовольствие, но позже он рассказал обо всем родителям. Савелий Колпаков отнятые у хуторян продукты не использовал. Все забирал Митрофан Духов. Сам Савелий также категорически отвергает, что употреблял в пищу награбленное.  Он признает, что в начале войны к нему несколько раз заходил член истребительного батальона Андрей Кулаченков, который звал его вступить в отряд. Говорил, что тогда, мол, не отправят на фронт. Но Колпаков отказался, заявив, что если и вступит, то лишь по прямому приказу. При этом добавил, что если сменится власть, то он не хочет отвечать за грабежи и убийства. Колпаков признал, что несколько раз в начале войны стоял на посту, но исключительно для того, чтобы предупредить, если где-то возникнет пожар".

Несмотря на то, что весомых улик против главы семьи собрать не удалось, следствие посчитало, что он достаточно изобличается в том, что "употреблял в пищу продукты, заведомо зная, что они добыты путем мародерства". За это прегрешение Савелий Колпаков был изолирован от общества на 6 месяцев.

Артамон Колпаков, также был осужден на 6 месяцев. Романа Гамшина поместили в исправительно-трудовой лагерь на 8 месяцев. Обвинение в обоих случаях гласило: "Мародерство в военное время". Приговор достаточно суровый, если учесть, что на момент  совершения преступления старшему из "злоумышленников" едва исполнилось 15 лет.



Надо отдать должное Роману Гамшину: он взял практически всю вину на себя. При этом всячески выгораживал своего напарника и его отца. Инициатор продовольственных вылазок - Митрофан Духов на момент рассмотрения дела, был уже мертв. В моей базе данных есть следующая информация о нем:
"Духов Митрофан Моисеевич 1908  м\р вол. Пейпсияяре, м\ж  перед арестом - город Калласте. Расстрелян 07.10.1941 в Тарту. В обвинении сказано: "Ходил в годы ЭР тайно в Россию, после начала советско-германской войны под угрозой расстрела вымогал продукты питания на хуторах, угрожал сжечь имущество, а хозяев сослать на поселение" Его вторая супруга - Гречкова Энафа Фаддеевна (1914) - уроженка Калласте".
Отсутствие среди арестованных идейного вдохновителя реквизиций оказалось подследственным на руку. Можно было сослаться на его приказы и распоряжения, игнорировать которые малолетние "мародеры" не решились...
Кстати, на допросах летом 41-го, если таковые вообще были, Митрофан Духов не «сдал» своих юных "подельников". Иначе расплата для них наступила бы годом ранее и не факт, что ограничилась бы восьмимесячным заключением...

Рискну предположить, что не появись осенью 1942 года в Колкья злополучный сапожник и не устрой на пьяную голову светопреставление, отец и сын Колпаковы остались бы на свободе. Не говоря уже о Романе Гамшине. С другой стороны, Ааранд Асси прибыл в причудскую деревню не случайно, а по приглашению все того же Савелия Колпакова, который надеялся, что тартуский мастер обучит его наследника обувному ремеслу.

Меня в этой истории поверг в шок в
озраст «экспроприаторов». В июле 1941 года Артамону Колпакову было от роду всего 15 лет, а Роману Гамшину и вовсе 14 с половиной. Действительно, на войне люди рано взрослеют. Два юнца упивались возможностью употребить власть и заставить седовласых стариков безропотно выполнять их распоряжения. И это при полном отсутствии у молодых сорвиголов оружия, которым можно было припугнуть несговорчивых хуторян.  Думаю, на несчастных землепашцев гипнотически действовали следующие факторы.
1. Военная форма на плечах Романа Гамшина. Где гарантия, что парень не состоит в боевом отряде и не приведет в дом красноармейцев в случае, если хозяин откажется поделиться продуктами? Тем более, что безусый «солдат» предупредил о стоящем на рейде корабле с вооруженными бойцами, для которых, мол, и предназначалось продовольствие.
2. Уверенность юных вымогателей в своих словах и поступках. Особенно это касалось Романа Гамшина. По всей видимости, последний действовал с такой напористостью и цинизмом, что селянам не хватило духа послать его куда подальше.
3. Общая атмосфера страха, воцарившаяся в прифронтовой полосе в связи с бесчинством  истребительных отрядов. Наверняка, хуторяне слышали о разграбленных и сожженных усадьбах и о расстрелянных за неповиновение хозяевах. Поэтому никто не решился оказать сопротивление двум дерзким  мальчишкам, получавшим всё по первому требованию... Сомневаюсь, что в доме Колпаковых гости в течении двух недель питались отдельно от хозяев. Привезенное с собой давно было съедено и квартирантам приходилось  довольствоваться тем, что поставят на стол приютившие их домовладельцы. А прокормить такую компанию было непросто. Поэтому Митрофан Духов и отряжал смотревших ему в рот тинэйджеров на поиски пропитания. Савелий Колпаков, по всей видимости, понимал, что власть скоро сменится, поэтому предусмотрительно отказался от вступления в истребительный отряд. Хотя, могли быть и иные причины...
Такая вот история...




На главную                             Немного истории (продолжение)

Немного истории...










Из серии «Красногорский криминал»
Выпил, подрался - в тюрьму...
С приходом советской власти многое изменилось в жизни красногорских  обывателей, но один прискорбный атрибут местных будней остался неизменным. Мои односельчане настолько крепко сидели на спиртовой «игле», что даже марксистко-ленинская идеология оказалась бессильна перед  этой пагубной привычкой. Следствием неуёмного потребления алкоголя были многочисленные  случаи рукоприкладства на городских улицах...
Пахурин Матвей Иванович к 25 годам уже имел за плечами как боевое, так и криминальное прошлое. В ноябре 1944 года 18-летний парень был мобилизован в Красную армию. В боях за  Курляндию совершил подвиг: под огнем противника вынес с поля боя тяжелораненого офицера, за что удостоился  медали «За Отвагу».


К сожалению, послевоенная жизнь вчерашнего фронтовика героизмом не отличалась.Чуть ли не с первых дней она пошла наперекосяк. И виной всему пристрастие Матвея Ивановича к алкоголю. Чрезмерное увлечение горячительными напитками  провоцировало в нем такую агрессию и буйство, что последствия не заставили себя долго ждать. С конца 1940-х Пахурин практически безвылазно пребывал в местах заключения. Едва выйдя на свободу, он тотчас же попадал в очередной криминальный переплет и вновь отправлялся за решетку...
Первый раз герой этой истории всерьез оступился в 1948 году. К сожалению, суть дела мне неизвестна но, судя по статье и приговору, речь шла о достаточно серьезном правонарушении.

Ст. 73 УК РСФСР (выдержка): "Подстрекательство несовершеннолетних или привлечение их к участию в различных преступлениях..."
Ст. 74 УК РСФСР (выдержка):

"Если хулиганские действия заключались в буйстве или бесчинстве, или совершены повторно, или упорно не прекращались, несмотря на предупреждение органов, охраняющих общественный порядок, или же по своему содержанию отличались исключительным цинизмом или дерзостью..."



Протокол допроса задержанного Пахурина Матвея Ивановича 1926 г.р., уроженца г. Калласте, беспартийного, женатого, образование 5 классов, служил в Советской армии в 1944 - 1946 годах, имеет награды: медали «За Отвагу» и «За Победу над Германией», судим в 1948 году по статье 73 часть 1 на 7 лет лишения свободы. Срок отбыл в 1952 году в октябре месяце  с зачетом рабочих дней.
«14-го сентября 1953 года, в девятом часу вечера, меня пригласил в пивную Вильде Калью, который проживает со мной в одном доме. В пивной было много народа и мы с трудом нашли место. Вильде купил по 100 грамм водки и по бутылке пива.  Затем в пивную пришел бригадир строителей Гусаров Маркел. В его присутствии мы еще распили водки и пива. Кто из них покупал, я не интересовался, так как лично у меня денег вообще не было.  Затем Гусаров ушел. Мы пересели с Вильде за другой стол. Я был уже сильно пьян и дальнейшие события  помню смутно. Помню только то, что рядом с нами  сидел Карасев Степан, который подходил к нашему столу и предлагал  вместе с ним купить пол-литра водки. Я ему отказал, заявив, что у меня нет денег. Как позднее мне рассказывал Вильде Калью, к нашему столу подошел какой-то гражданин эстонской национальности, который обозвал меня оскорбительным словом и я его за это, якобы, вытолкал в дверь. За это Карасев хотел ударить  меня стулом по голове, но промахнулся и попал по спине. Я тоже, по рассказу Вильде, взял стул и ударил Карасева. В этой драке мы, по видимому, повредили столы и стулья. Сам я лично об этом ничего не помню. Из пивной меня увел Вильде Калью. Он же положил меня на улице, так как сам я идти не мог. Там меня нашли сотрудники милиции и доставили в отделение. Оказывал ли я сопротивление сотрудникам милиции, не помню».
Вильде Калью Александрович, 1936 года рождения, м/р Калласте, чернорабочий на объекте в Калласте.
«14-го сентября 1953 года я получил зарплату и пригласил своего соседа Матвея Пахурина вместе выпить. Мы зашли в столовую на улице Ынне, где я купил ему 100 грамм водки и бутылку пива, а себе купил только бутылку пива. Когда столовая закрылась, мы перешли в пивную. В пивной я еще купил Пахурину два раза по 100 грамм и по бутылке пива. К нам подошли бригадир  Гусаров и десятник Иванов. Они купили бутылку водки, которую распили вместе с Пахуриным, после чего ушли. После их ухода к нашему столу подошел Карасев Степан, который допил оставшуюся  у нас в стакане водку и предложил Пахурину, чтобы тот купил еще. Пахурин сказал, что у него нет денег и Карасев отошел. В это время по залу ходил Кибина Харри, который учинил с Пахуриным ссору. Они между собой ругались оскорбительными словами. Кибина вскоре ушел. Тогда Пахурин встал из-за стола и начал ругаться с Карасевым Степаном. Во время ссоры Карасев ударил Пахурина стулом, а затем тот ударил Карасева. Во время драки они оба свалились на пол и били друг друга кулаками. Пахурин таскал Карасева за бороду. Во время этой борьбы были опрокинуты столы и стулья. Я силой вывел Пахурина из пивной, а Карасев остался внутри. Я довел Пахурина до дома Степановой и он лег около дома на землю. В это время подошли сотрудники милиции и забрали Пахурина в отделение. Он сопротивлялся и кричал «Караул!».
Кибена Харри 1926 г.р., м/р сельсовет Кокора, без постоянного места работы.
«14 сентября 1953 года я зашел в пивную города Калласте и видел, что Пахурин был в нетрезвом состоянии. Он о чем-то ругался с Горушкиным, который работает шофером в колхозе «21 июня». Кроме того,  Пахурин ходил от стола к столу и ко всем приставал. Пахурин сказал в адрес Горушкина, что он ему «даст». Я спросил Пахурина, за что  он хочет побить Горушкина. Он на мой вопрос ответил, что я, мол, ничего не знаю. Затем я подошел к прилавку, чтобы что-то спросить, как вдруг получил удар по затылку такой силы, что слетела фуражка. Я обернулся и увидел, что передо мной стоит Пахурин. Я спросил у него, за что он меня ударил. Пахурин не ответил. Тут к нам подошел Карасев и тоже спросил, за что Пахурин ударил меня. Пахурин сказал: «Какое твое дело. Тоже хочешь от меня получить?»  и сразу же ударил Карасева. Затем они схватили друг друга и упали на пол. Я пытался их разнять, но они меня не слушали. В результате хулиганских действий со стороны Пахурина были поломаны и разбросаны столы и стулья. Я сразу же после этого пошел домой. Что было дальше, не знаю».
Карасев Степан Степанович, 1905 г.р., проживающий в г. Калласте по улице Оя 12, каменщик на строительном объекте в Калласте.
«14 сентября, примерно в восемь часов вечера, я и Коромнов Антон зашли в пивную города Калласте, чтобы с получки выпить. С нами за стол сели Варунин Алексей и Плешанков Ульян. Вчетвером мы распили три пол-литра водки. После этого я сильно опьянел и о произошедшем хулиганстве помню смутно. Припоминаю, что Плешанков после распития водки ушел. Далее помню, что меня Пахурин Матвей толкал в дверь и нанес мне удар кулаком по глазу. Я ему на это сказал: "Мотька, за что ты меня бьешь". В отношении того, что я стулом ударил Пахурина, я ничего не помню. Как я ушел домой, тоже не помню».
Горушкин Иван Яковлевич, 1923 г.р., проживает в городе Калласте улица Выйду 85.
«14 сентября 1953 года я после бани зашел в пивбар города Калласте, где купил для себя 150 грамм водки и бутылку лимонада.  Некоторое время спустя ко мне подсел Кибина Харри, у которого было куплено 100 грамм водки. В это же время в баре находился и Пахурин Матвей, который был в сильном опьянении и выражался нецензурно. Он стал говорить гражданину Кибина  угрожающие слова, что я, мол, с таким толстым, как ты,  тоже справлюсь. Вскоре после этого я из пивного бара ушел домой и что было дальше, не знаю».



Из приговора от 8 октября 1953 года:
"Пахурина Матвея Ивановича признать виновным по ст. 74 часть 2 УК ЭССР и осудить на 4 года ИТЛ с поражением в гражданских правах на три года..."



Попытка обвиняемого обжаловать приговор успеха не имела. И это при том, что он использовал смягчающие вину уловки, такие как "первым начал не я", "пострадавший и свидетели сами были пьяны", "дома осталась беременная жена с малолетним ребенком".


За поломанные в пьяном кураже стол и стул наложили арест на принадлежавшего Пахурину поросенка, "качественное состояние" которого оценили в 100 рублей...

То ли с поросенком что случилось, то ли выяснилось, что Матвей Иванович к нему отношения не имеет, но изымать домашнее животное не стали. А больше с осужденного взять было нечего... 


Исполнительный лист Алатскивского Потребкооператива, в ведении которого находился пострадавший пивной бар, отправили по месту отбытия заключенным наказания - в исправительно-трудовой лагерь на станции Ерцево Архангельской области...

Едва выйдя на свободу после очередной отсидки Пахурин вновь взялся за старое. На первых порах отделывался штрафами и недолгими арестами. В сентябре 1957 года оступился всерьез...



Из показаний Пахурина Матвея Ивановича:
«9 сентября 1957 года я находился в пивбаре города Калласте, где распивал спиртные напитки. В 21.00 пивбар закрылся и я с Колбасовым Иваном вышел на улицу. Здесь я встретил свою жену, Лансберг Клавдию, у которой взял 10 рублей. Мы с Колбасовым пошли обратно в бар, так как продавщица еще находилась внутри. Мы постучали и попросили продавщицу Соколову продать нам две бутылки пива. Она продала, и мы стали распивать пиво на крыльце бара.  В этот момент к пивбару подошел незнакомый нам мужчина, который открыл наружную  дверь и при этом опрокинул наши две бутылки с пивом, которые стояли на крыльце. Колбасов Иван потребовал от незнакомца уплатить за пиво, которое тот разлил. Последний ответил, что это пустое дело и стал уходить, не уплатив за пиво. Я взял его за руку и потребовал уплатить, но он ударил меня кулаком в область лица, а сам побежал к дороге, то есть на улицу Выйду, где стояла грузовая машина. Он хотел сесть в машину, но я догнал его и схватил  за полу пиджака, после чего  ударил в область лица. В этот момент подбежал Колбасов и также ударил этого гражданина. Я сцепился с незнакомцем, и мы упали на землю. Когда мы лежали на земле, то Колбасов ногой один раз ударил этого человека. Тот стал на эстонском языке звать на помощь. Я поднялся и мы с Колбасовым ушли, а гражданин остался на месте. Я его лежачего не избивал. Я его ударил всего один раз, когда догнал.  Машина, в которую хотел сесть незнакомец, сразу же уехала в сторону Пала.  Когда мы с этим гражданином лежали на земле, то на улице собралось много женщин, которые называли мою фамилию и Колбасова. Я на этом месте потерял свою фуражку. Позднее ходил её искать, но нигде не нашел.  Этого эстонца я ударил за то, что он разлил наше пиво и ударил меня первым».
Из показаний Оялилль Пауля, 1905 г.р., столяр:
«Пахурин около пивбара хотел мне нанести удар бутылкой, но я рукой перенял удар. Тогда Пахурин схватил меня сзади и не пускал сесть в машину. В это время второй мужчина, который был рядом с Пахуриным, нанес мне удар кулаком в область лица. Я упал на землю. Когда я лежал на земле, то меня избивали кулаками и ногами. Кто из них чем, я не знаю. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, то лежал в проулке около одного дома. Пахурина рядом не было. Я был весь в крови. Как попал в проулок, не помню. Я Пахурина, а также его друга, который сбил меня с ног, не ударил ни одного раза».



Из апелляционного прошения Пахурина Матвея Ивановича:
«9 сентября 1957 года в 8.30 вечера я, Пахурин Матвей, зашел в пивбар города Калласте, чтобы выпить две бутылки пива. Там я встретил Колбасова Ивана Яковлевича. Он пришел за мой стол и попросился сесть и выпить пива. Я разрешил.Так как времени было уже много, то продавщица Соколова поторопила нас и мы, конечно, безоговорочно вышли. В это время моя жена, Лансберг Клавдия, шла на работу мимо пивбара. Я попросил у неё 5 рублей денег на две бутылки пива, а она дала 10 рублей. Мы с Колбасовым попросили продавщицу Соколову продать нам две бутылки пива. Она продала и мы, чтобы не задерживаться долго,  решили тут же на крыльце распить пиво, чтобы вернуть продавщице обратно бутылки, хотя за них было заплачено. В это время к пивбару подошел незнакомый нам мужчина и заходя внутрь, пролил две бутылки пива, так как дверь бара открывается наружу. Возможно, он и не заметил, что сделал.  При выходе из пивбара мы с Колбасовым попросили, чтобы он уплатил за разлитое пиво или откупил его обратно. Гражданин Оялилль отказался от уплаты ( в настоящий момент мне  известна его фамилия), мотивируя тем, что он не проливал наше пиво. Но факт был налицо: бутылки лежали на земле вместе со стаканом. В это время подошел еще один гражданин, и они с Оялиллем начали разговаривать. Я понял, что это его знакомый и также указал ему на пиво. Тот ответил, что сам заплатит, но не уплатил, а развернулся и пошел к машине. Вместе с ним пошел и Оялилль. Я его остановил и попросил объяснений за пролитое пиво, но он не хотел разговаривать и пытался сесть в машину, которая стояла неподалеку. Тогда я его взял за полу пиджака, чтобы удержать. Но он в этот момент ударил меня в область лица и побежал к машине. Я догнал его  и также ударил, так как он пытался сесть в машину, чтобы уехать. В это время подбежал Колбасов и со всего размаху ударил Оялилля в область лица. Мы с Оялиллем упали в проулок двух домов. Он кричал и звал на помощь.  Когда я освободился от Оялилля, то отчетливо видел, как Колбасов бил его ногами. Женщины, собравшиеся неподалеку, стали кричать, что, мол,  вы делаете. Я развернулся и ушел. Я Оялилля  лежачего не бил. Я ударил его только один раз. Во время суда Оялилль не показал все то, что говорил на следствии, а стал все вину сваливать на меня, так как он был во время суда не в трезвом состоянии. Колбасов с Оялиллем и другими свидетелями сидели в столовой и распивали спиртные напитки, что на суде подтвердила одна женщина, фамилии которой я не знаю. Оялилль во время суда был полностью  разоблачен, но суд не принял  это во внимание. Неужели нет справедливости и суд  вынес мне такое суровое наказание только за то, что я был ранее судим. Я, Пахурин Матвей Иванович,  прошу Верховный Суд рассмотреть мое дело и смягчить приговор, так как он является сильно жестоким. Конечно, я осознал, что мой поступок был несправедливым  и хулиганским и даю честное бывшее воинское слово, что этого больше не произойдет и я оправдаю ваше доверие. Мое здоровье нарушено во время Отечественной войны, за что я был демобилизован из рядов Красной армии в 1946 году. Я награжден медалью «За Отвагу» и «За Победу над Германией». Прошу вас не отказать в моей просьбе и разобрать мое дело по справедливому советскому закону».
Из апелляционной жалобы Колбасова  Ивана Яковлевича:
«Мне 40 лет и за это время против меня ни разу не выдвигали обвинения в избиении кого-либо. Даже потерпевший Оялилль не обвиняет меня, а утверждает, что он не вполне уверен, что я атаковал его, а не пытался разнять, когда он сцепился с Пахуриным. В действительности, у меня была именно такая цель. Если я при этом случайно ударил Оялилля, то лишь по причине плохого зрения. У меня потеря зрения 90 процентов, поэтому был освобожден от военной службы. Несмотря на мою инвалидность, я с детских лет трудился и имею хорошую характеристику с последнего рабочего места. Сейчас  я работаю каменщиком и надеюсь искупить вину хорошей работой. Работая на строительном объекте, я  принесу больше пользы обществу, чем находясь в заключении в тюрьме для инвалидов.
Прошу также учесть и мое тяжелое семейное положение. На моем содержании жена на последнем  месяце беременности, а также старая ( 76 лет) мать и несовершеннолетняя дочь.  В случае утраты мною свободы, семья окажется в тяжелом материальном положении, в результате чего дочь не сможет закончить школу. Исходя из всего вышесказанного, прошу Калластеский районный Суд  изменить решение в части наказания меня и заменить один год лишения свободы на исправительные работы по месту жительства».

"Решение Народного суда Калластеского района от 22 октября 1957 года в отношении Пахурина Матвея Ивановича и Колбасова Ивана Яковлевича вступает законную в силу. Кассационные жалобы подсудимых оставлены без удовлетворения".


Снисхождения мои односельчане не дождались. Матвей Иванович просил снизить срок заключения, а Иван Яковлевич умолял осудить его условно. Увы...
Несоизмеримо более мягкий приговор Колбасову можно объяснить отсутствием в его биографии уголовных прецедентов и положительной характеристикой с места работы. Пахурин этим похвастаться не мог...



Фуражку, забытую на месте преступления, вернули "по принадлежности". И то хорошо...

Такая вот история...



На главную                                Немного истории (продолжение)



Немного истории...








Семейные тяжбы Конона Мошарова...



Во второй половине 19 века в Красных Горах проживал состоятельный купец Конон Максимович Мошаров. Он держал в деревне торговую точку и скорняжный заводик. В газете „Olevik“ за 1883 год нашел рекламу его предприятия.


С большой долей вероятности можно утверждать, что поселился кожевенных дел мастер в здешних краях в промежутке между 1855 и 1869 годами. В переписи 1855 года его имени ещё нет, а в 1869 году новопоселенец  уже "засветился" в одном малозначительном судебном деле. Семья Мошаровых до переезда в Красные Горы, по всей видимости, проживала во Пскове. По крайней мере, старший сын Конона Максимовича - Иван числился купцом 2-й гильдии именно в этом губернском городе. В 1895 году глава семейства отошел от дел и продал (или передал) свой  кожевенный заводик вышеупомянутому Ивану, который, в свою очередь, сдал его в аренду младшему брату Николаю, поскольку тот постоянно проживал в Калласте. Дабы защитить свой капитал  от каких-либо неожиданностей Иван Кононович, на всякий случай,  дал в газете "Postimees" от 10 ноября 1897 года нижеследующее объявление:


«Сим сообщаю, что 10 августа 1895 года я приобрел у Конона Мошарова все его движимое и недвижимое имущество, расположенное в Юрьевском уезде, на территории мызы Кокора, в деревне Калласте и передал это имущество в аренду своему брату Николаю Кононовичу Мошарову. В случае, если Конон или Николай Мошаровы это имущество кому либо продадут, заложат или сдадут в аренду, я тотчас же заберу его обратно по доброй воле или через суд, поскольку являюсь его безраздельным собственником.
Псковский купец 2-ой гильдии Иван Кононович Мошаров».

Как говорится, «дружба — дружбой, а денежкам — счет».
В 1899 году новый собственник в той же газете сообщает, что начиная с июля 1899 года готов сдать свою кожевенную фабрику в Калласте в аренду заинтересованным лицам. По всей видимости, внутрисемейный  бизнес не сложился...


Примерно в это же время престарелый глава семьи начинает судебные тяжбы со своими близкими, прежде всего с сыном Николаем и супругой Пелагеей Гавриловной, в девичестве Гринкиной. Она была второй женой Конона Максимовича и матерью его, как минимум 5-х детей: сына Ивана (1882) и дочерей Ирины (1879), Евдокии (1887), Елены и Марии. У меня сложилось впечатление, что на старости лет Конон Максимович в буквальном смысле не вылезал из судов.  Он каждый год инициировал с десяток гражданских исков. Чаще всего речь шла о взимании долгов с нерадивых клиентов, "забывших" вернуть деньги за взятый взаймы товар. Но немало было и встречных заявлений, когда ответчиком выступал сам Мошаров.  За непокрытые вовремя  финансовые обязательства в конце-концов была описана и  распродана практически вся его домашняя утварь. Что стало причиной столь безрадостного на склоне лет материального положения Конона Максимовича, я выяснить не смог. Ведь, если сын Иван выкупил у отца кожевенный заводик, то родителю должно было хватить денег на последующее житьё-бытье. Или же семейное предприятие настолько  погрязло в долгах, что вчерашний хозяин, отойдя от дел, мог рассчитывать лишь на благосклонность своих взрослых детей? Не знаю.
Стоп. Уже после написания этого поста читательница Татьяна из Южно-Сахалинска поделилась со мной документом, подтверждающим, что герой этой истории продал кожевенное производство, надворные постройки и сушильню для снетка сыну Ивану за кругленькую сумму в 4500 рублей.



Последнее исковое заявление Конон Мошаров положил на стол волостного судьи в 1906 году. Поскольку подробный учет рождений, смертей и браков обитателей Калласте ведется лишь с 1914 года, а наш герой после этой даты ни в каком качестве в метрических книгах не упоминается, можно сделать вывод, что Конон Максимович скончался в промежутке между 1906 и 1913 годами включительно...
Из искового заявления Конона Мошарова от 10 августа 1898 года:
«В 1896 году апреля 15 дня я продал моему сыну Николаю лошадь за 25 рублей, корову за 25 рублей, шубу за 25 рублей и борова за 10 рублей, а также за пастбище для коровы уплатил Густаву Сеппу  6 рублей 50 копеек товаром. Итого 91 рубль 50 копеек. До сего времени я не получил от сына Николая за вышеозначенные предметы денег, вследствие чего покорнейше прошу взыскать с него в мою пользу 91 рубль 50 копеек. Свидетели из Красных Гор: Пелагея Гавриловна Мошарова, Анна Федоровна Ершова, Афанасий Семенович Шварцев».
Из протокола судебного заседания:
"По вызову явились стороны и свидетели: Пелагея Мошарова и Анна Ершова. Афанасий Шварцев выбыл. Истец Конон Мошаров поддерживает исковое требование, ответчик Николай Мошаров отрицает иск, объясняя, что лошадь, корову, шубу и борова он от Конона Мошарова не покупал и про пастбище ничего не знает. Конон Мошаров остался при своём заявлении, объясняя, что шуба принадлежала ему. Николай Мошаров просит допросить приведенного им свидетеля Карела  Вилипа о том, что он никаких вещей у истца не покупал.
Допрошенная по отобрании подписи о присяге, Пелагея Мошарова показала, что она жена истца и знает, что в 1896 году Мошаров, действительно, купил на свои деньги корову за 25 рублей, лошадь за 25 рублей, борова за 10 рублей и послал все это на кожевенный завод сыну Николаю, от которого денег так и не получено. Одну шубу Мошаров также дал своему сыну. Шуба была подержанная, а новая стоит 40 рублей. Густаву Сеппу было дано за пастбище для коровы, находившейся у Николая Мошарова, товаром 6 рублей 50 копеек. На каких условиях Мошаров отдал вышеозначенные предметы сыну, ей неизвестно.
Карел Вилип показал, что он находился в качестве рабочего на кожевенном заводе Николая Мошарова и потому хорошо знает отношения сторон.  Лошадь купил он, свидетель, на ярмарке в Муствеэ за 20 рублей, каковые получил от Конона Мошарова, заведующего в то время еще кожевенным заводом.  Лошадь эта находилась при заводе и Конон Мошаров  часто употреблял её для своих поездок. Через три года лошадь по старости убили и шкуру доставили Конону Мошарову в лавку. Конон Мошаров, действительно, одну корову приобрел на завод, которую осенью того же года, по его приказу, зарезали и мясо раздали коновалам, а шкура по выделке досталась опять же истцу. Одного борова за 5 рублей истец купил для завода, где вскоре этого поросенка, по приказу Мошарова,  зарезали, а свинину поделили. Так как Конон Мошаров в то время сам заведовал кожевенным заводом, то он не вправе требовать от Николая Мошарова вознаграждения. Через три года Николай Мошаров получил кожевенный завод от старшего брата Ивана Мошарова в аренду, и истец с того времени  к нему не касался. Спорную шубу Николай Мошаров от истца не получил, а наоборот, он, свидетель, купил её от пристава при публичной продаже  имущества Конона  Мошарова. За пастбище для коровы истец должен был уплатить сам, а не требовать с Николая Мошарова».

Нестыковки в этом деле видны  невооруженным взглядом.
1. Мошаров купил лошадь, корову и борова в то время, когда сам ещё управлял кожевенным  заводом, а значит, какое-то время пользовался приобретенным имуществом в своих интересах. Шкуры убитых животных он также забрал в свой магазин. В подобной ситуации требовать от сына выплаты полной стоимости товара, по меньшей мере, странно.
2. Лошадь истец оценил в 25 рублей, а согласно показаниям Карела Вилипа, её покупная цена была на 5 рублей меньше.
3. Шуба не досталась Николаю, а была продана за долги самого Конона Максимовича, поэтому последний вряд ли имел право на компенсацию.
Видимо, Конон Максимович тоже посчитал, что шансов на победу у него маловато и решил отступить...


"По вызову стороны выбыли. Суд постановил: дело производством прекратить"

Как выяснилось позже, отступление было временным...


Два года спустя глава семьи вновь обратился в суд по тому же делу, в надежде, что на сей раз сын будет более сговорчивым, а фемида, напротив, жестче и требовательнее. Исковое заявление пришлось слегка подкорректировать: лошадь и корова остались, боров уже не упоминался, а вместо шубы появился булочный ящик.
Из протокола судебного заседания:
«Конон Мошаров из деревни Красные Горы заявил, что Николай Мошаров остался ему должен за корову, коня и булочный ящик 90 рублей. Вследствие  сего просит Суд разобрать это дело, вызвать и допросить в качестве свидетелей Пелагею Гавриловну Гринкину, Анну Федоровну Ершову и Карела Вилипа и обязать ответчика к уплате ему, Мошарову, 90 рублей».
«Свидетель Карел Вилип показал, что Конон Мошаров, действительно, купил для рабочих кожевенного завода одну корову, которую после убили. Завод принадлежал в то время Конону Мошарову. Убил корову сам свидетель по приказу Николая Мошарова, который объяснил, будто Конон Мошаров ему дал такое распоряжение. Часть мяса взял себе истец, а остальное работники  завода съели. Свидетель также, по приказу истца, купил одну лошадь за 20 рублей, которая работала при кожевенном заводе, а потом была по дряхлости убита. Шкура осталась при заводе. Большое зеркало и булочный ящик,  по указанию самого истца, были Судебным приставом описаны и проданы с аукционного торга. По делу больше ничего показать не знает».
Из постановления Алатскивского волостного суда от 18 августа 1900 года:
«По показанию Карла Вилипа истцом была куплена для кожевенного завода одна корова стоимостью 25 рублей и лошадь стоимостью 20 рублей, каковые, по распоряжению ответчика, были убиты, а шкуры присвоены им. Последний же на суде не показал, что он сделал это с согласия истца и потому суд полагает ответственным вознаградить за эти предметы истца, при том стоимость коровы определить в 15 рублей, а стоимость лошади в 5 рублей. Большое зеркало и пекарский ящик, по показаниям самого истца, были описаны судебным приставом и проданы с аукционного торга, вследствие чего иск относительно этих вещей удовлетворен быть не может».
По всей видимости, Волостной Суд рассудил, что нашел в этом курьезном деле золотую середину: с одной стороны, иск удовлетворен, с другой, заявленная Мошаровым сумма снижена более чем в четыре раза. Но блюстители закона просчитались. Обе стороны подали апелляцию в так называемый Юрьевский  Верхний Крестьянский Суд. Естественно, по разным причинам. Конон Максимович посчитал 20 рублей недостаточной компенсацией его материальных затрат пятилетней давности, а Николай вообще не собирался платить, поскольку не признавал претензии отца.
Резолюция вышестоящей инстанции расставила в этом семейном споре все точки над „i“

«Выслушав в открытом судебном заседании гражданское дело по иску Конона Мошарова с Николая Мошарова на 90 рублей, поступившее по апелляционным жалобам обоих сторон на определение Алатскивского Волостного Суда от 18 августа 1900 года, Суд нашел, что требование вознаграждения за лошадь и корову подлежит отказу на том основании, что они были употреблены в пользу самого истца и рабочих, содержимого им, истцом, завода. Требование же на зеркало вовсе не подлежит рассмотрению суда, так как о нем первоначально не было заявлено.  Наконец, требование вознаграждения за булочный ящик подлежит отказу, потому что ящик был описан к продаже по собственному требованию истца и даже его указанию, а потому он и сам должен  нести последствия этого, тем более, что он не доказал и не сослался на то, чтобы он почему то был введен в заблуждение, в каковом только случае и мог бы требовать вознаграждения от ответчика в размере обогащения, а потому суд определил: в иске Конону Мошарову отказать, решение Алатскивского волостного Суда отменить, взыскать с Конона Мошарова в пользу Анны Ершовой 2 рубля 50 копеек за три дня и Анны Дудкиной 2 рубля за два дня».

Затеянная Кононом Мошаровым в 1898 году судебная тяжба с сыном бумерангом ударила по нему самому. Бедный истец не только не получил желанную сумму, но и вверг себя в расходы на 4 с половиной рубля, выплатить каковые оказался не в состоянии. Прибывшая для описи имущества должника комиссия лишь развела руками...


"Мы, нижеподписавшиеся домовладельцы и оседлые в Красных Горах Федор Астафьевич Лодейкин и Иван Гаврилович Гринкин, под личною и имущественною нашею ответственностью, а также под готовностью подтвердить наше показание присягою, удостоверяем, что означенный в настоящем акте недоимщик Конон Мошаров движимым или недвижимым имуществом не владеет, а приискивает себе пропитание от сына Ивана Мошарова, почему он, как находящийся в совершенной бедности, не в состоянии уплатить следуемых с него недоимочных денег".

Судя по всему, Иван Мошаров взял своего престарелого отца на полное обеспечение. Не думаю, что Конон Максимович пребывал, выражаясь канцелярским стилем, "в совершенной бедности". Скорее всего имущество, каковым он на тот момент пользовался, было предусмотрительно переписано на старшего сына и с юридической точки зрения
оказалось недоступным для судебных приставов. Кстати, в подобной ситуации наш герой ничем не рисковал, обращаясь с жалобами в суд. В лучшем случае, его ждала финансовая выгода, в худшем, потрепанные нервы. Зато, никаких тебе судебных издержек и выплат свидетелям в случае проигранного иска. По всей видимости, Конон Мошаров считал, что Николай, в отличии от Ивана,  не выполняет своих финансовых обязательств перед отцом. Посему отношения между ними были весьма и весьма напряженными, а судебные "разборки" следовали одна за одной...
Из протокола Алатскивского волостного суда от15 января 1899 года:
"По вызову явился истец, ответчик Николай Мошаров выбыл. Истец Мошаров объяснил, что по решению Мирового судьи 5-го участка Юрьевско-Верроского округа, сын Николай Мошаров обязан уплатить ему на содержание с декабря 1896 по декабрь 1897 года 100 рублей, а теперь требует также с марта 1898 по январь 1899 года также 100 рублей, ввиду того, что Николай Мошаров имеет средства, а он, Конон Мошаров, с малолетними детьми никаких средств к содержанию  не имеет. Каким имуществом сын Николай владеет, истец указать не смог. Постановлено: разбор дела отложить на 29 января сего года и вновь вызвать стороны. Истцу поручено явиться".


По всей видимости, на сей раз отец с сыном пришли к компромиссу и продолжать тяжбу не стали...
Из протокола заседания Алатскивского волостного суда от 25 сентября 1898 года:
"Явился Конон Мошаров из деревни Красные Горы Кокоровской волости заявил, что одна наковальня, полученная им от крестьянина Карла Петсо, осталась на кожевенном заводе, которым теперь заведует его сын Николай Мошаров. По решению Волостного Суда он, заявитель, обязан возвратить эту наковальню Карлу Петсо или же выплатить стоимость таковой в размере 10 рублей 20 копеек. Между тем Николай Мошаров отказывается выдать оную наковальню с кожевенного завода, вследствие чего истец просит суд разобрать это дело и вызвать ответчика Николая Мошарова, живущего в деревни Красные Горы, а также свидетелей - Карла Петсо и Даниэля Леттика, и постановить решение, коим обязать ответчика Николая Мошарова выдать наковальню или же уплатить стоимость 10 рублей 20 копеек".

На сей раз Николай не рискнул пойти ва-банк и стоять до конца, как в в деле о корове и лошади. Получив права на завод, он автоматически приобрел и ответственность по всем обязательствам прежнего владельца. Наковальню, судя по всему, Конон Максимович, в своё время "прихватизировал" у Карла Петсо, а теперь последний через суд потребовал её обратно.

Финансовые и имущественные "непонятки" случались у Конона Мошарова не только с сыном, но и с супругой - Пелагеей Гавриловной Гринкиной (1849 - 1935).

Из протокола судебного заседания:

"23 ноября 1899 года явился крестьянин Конон Максимович Мошаров, жительствующий в деревне Красные Горы Кокоровской волости, и заявил, что 5 августа 1897 года он, по просьбе волостного писаря Аугуста Вирупа, дал свою мебель, как то: диван, один стол, три кресла и 6 стульев в Кокоровский волостной дом  на временное употребление, по поводу приезда господина Губернатора. Однако, жившая вместе с ним крестьянка Пелагея Гавриловна  Гринкина, без его позволения потребовала мебель обратно от волостного писаря Вирупа, и по дороге всю поломала, вследствие чего он, Мошаров, понес убыток на сумму 63 рубля. Прошу Суд разобрать это дело и обязать ответчицу Гринкину к уплате в его пользу 63 рубля вознаграждения за поломанную мебель.
Допрошенный по отобрании присяги Аугуст Вируп  показал, что он, действительно, в 1897 году просил от Мошарова на временное употребление мебель: диван, стол, два кресла и 6 стульев. В его, Вирупа, отсутствие эти вещи были увезены на лошади жителем деревни Красные Горы неким Кромановым, который, однако, на дороге всю мебель поломал, так как лошади понеслись. Кроманов рассказал свидетелю, что мебель эту привезти приказала Пелагея Гринкина, жившая в то время вместе с Кононом Мошаровым. Мебель эту свидетель оценивает примерно в 70 рублей.
Ответчица Пелагея Гринкина не признала иск правильным и заявила, что мебель, данная на временное употребление в Кокоровское Волостное правление, принадлежит лично ей и была куплена от судебного пристава. По её приказу Кроманов, действительно, вывез из Волостного дома один диван, 1 стол, два кресла и два стула, но по дороге все поломал. От судебного пристава никакой расписки относительно купленных вещей она не получала. Эти вещи ранее принадлежали Конону Мошарову и подлежали продаже по взысканию с него долга. Расписку господина пристава взял себе Конон Мошаров. Истец Конон Мошаров объяснил, что спорная мебель приставом описана никогда не была. Описано было прочее его имущество. Ответчица Гринкина объяснила, что мебель дала она по просьбе волостного писаря Вирупа. Она жила вместе с Кононом Мошаровым как семья и потому была вправе распоряжаться имуществом. Мира между сторонами не последовало".


"7 января 1900 года Алатскивский волостной суд, выслушав словесные объяснения сторон, нашел, что показаниями свидетеля Августа Вирупа, им от Конона Мошарова были взяты на временное употребление: один диван, 1 стол, 2 кресла и 6 стульев, стоимостью, по мнению свидетеля, 70 рублей, каковые вещи, по распоряжению Пелагеи Гринкиной, увез из Кокоровского волостного дома некий Кроманов и на дороге поломал. Посему ответчица Гринкина является виновным лицом в причинении этого убытка. Ответчица Гринкина на суде не доказала, что вещи эти принадлежат ей, и что она купила их от судебного пристава. По показаниям свидетеля Вирупа, имелось лишь два кресла, посему иск Мошарова должен быть уменьшен на стоимость одного кресла, то есть на 5 рублей, и подлежит удовлетворению в сумме 58 рублей".



Думаю, не случайно Пелагея Гавриловна упирала на то, что мебель фактически принадлежит ей.  Скорее всего, описанное за долги и подлежащее продаже имущество Конона Мошарова было спасено супругой, которая сама или посредством своего брата - Ивана Гринкина, внесла залог, дабы снять арест с фамильного гарнитура. А расписку, выданную судебным приставом, по родственному отдала в руки мужа. Когда отношения с сожителем разладились, концов уже было не сыскать. С другой стороны, почему Пелагея Гавриловна  не позвала на помощь брата, могущего подтвердить, что Конон Мошаров мебелью уже не распоряжается? Или истец прав и вышеозначенная домашняя утварь описи не подлежала? Кто теперь знает.
По всей видимости, после (или в разгар) этого судебного прецедента Гринкина окончательно рассорилась со своим благоверным. Последний вдогонку "вчинил" ей еще один иск...
Прошение
"19 декабря 1900 года в Алатскивский Волостной Суд крестьянина Конона Мошарова, жительствующего в деревне Красные Горы Кокорской волости, по делу с крестьянки Пелагеи Гринкиной, жительствующей там же, прошение.
Обстоятельства дела следующие: Пелагея Гринкина похитила от Мошарова вещи, а именно: камод стоимостью 25 рублей, туалетный стол 15 рублей, один шкаф - 15 рублей, две кровати по 12 рублей. Итого 94 рубля. Эти вещи она выкрала, но куда неизвестно. При сем покорно прошу Алатскивский волостной суд  вызвать Гринкину и взыскать с неё за похищенные вещи 94 рубля и, кроме того, прошу возложить на неё все судебные по делу издержки».

Поскольку речь шла о "краже", дело переквалифицировали в уголовное. Однако, позже суд счёл, что признаки воровства в этом случае неочевидны. Думаю, Гринкина, съезжая от мужа, лишь забрала свою собственную мебель. Возможно, эти вещи ранее и принадлежали истцу, но были описаны за долги и выкуплены ответчицой или её братом. Воистину Конон Мошаров был мастер требовать назад не принадлежащее ему имущество...
На первое заседание  ответчица не явилось. Рассмотрение дела перенесли на 16 марта 1901 года.


Вчерашние супруги в очередной раз сумели "разрулить" ситуацию...
В "разборки" с мебелью Конона Мошарова оказался вовлечен и его шурин, брат Пелагеи -  Иван Гаврилович Гринкин (1856 - 1910).


Прошение.
"От крестьянина Ивана Гринкина, жительствующего в деревне Красные Горы, прошение.
25 ноября 1897 года явился крестьянин Кокорской волости Карл Вярв в дом Конона Мошарова и приказал описать мое имущество, а именно шкаф.  Покорно прошу Суд освободить от ареста данный шкаф, потому что этот шкаф принадлежит мне, а не Мошарову. Дело в том, что как шкаф, так и прочая мебель в доме Мошарова куплена мною от судебного пристава Соколова и уплочено за это 200 рублей при свидетелях. Покорно прошу вызвать и допросить этих свидетелей: Карла Тубина, Августа Вирупа и Ивана Будашева. Кроме того, прошу освободить от описи мой шкаф".
Из протокола судебного заседания от 19 декабря 1897 года:
"Податель искового прошения Иван Гринкин поддержал иск. Ответчик Карл Вярв отрицает иск, а ответчик Конон Мошаров признал иск правильным.
Допрошенный по предупреждении о присяге свидетель Иван Будашев показал, что при свидетелях Гринкин выплатил судебному приставу 200 рублей за описанную у Мошарова мебель. Деньги клал Гринкин на стол, а Мошаров пихнул их дальше в сторону пристава. Какие вещи выкуплены за 200 рублей, свидетелю неизвестно.
Рассмотрев дело, суд нашел, что хотя, по показаниям свидетеля Будашева, Гринкин уплатил судебному приставу 200 рублей, кладя деньги на стол, откуда Мошаров пихнул их дальше к приставу, но этим он не приобрел права собственности на описанные вещи, а равно не установлено, что описанный волостным судом буфетный шкаф был зачислен таковым, а потому, находя иск Гринкина недоказанным, определил...



Думаю, во всех вышеизложенных "мебельных" исках речь идет об одном и том же имуществе, каковое было выкуплено Иваном Гринкиным у погрязшего в долгах родственника. Возможно, по просьбе сестры, на тот момент супруги Мошарова.
Суд не оспаривал тот факт, что истец передал судебному приставу 200 рублей за описанный  домашний скарб Конона Максимовича, однако, служители фемиды сочли  недоказанным, что на данный конкретный буфетный шкаф также был наложен арест. Кстати, бывший хозяин мебели "признал иск правильным", чем косвенно подтвердил, что Гринкин приобрел права на его мебель. Ш
ирокий жест шурина был на тот момент для нашего героя воистину спасательным кругом. Не случайно он подобострастно пододвинул деньги родственника к судебному приставу. О том, что конкретно Иван Гринкин включил в залоговый список, мне неведомо. Но думаю, за 200 рублей он наложил руку на самые ценные предметы домашней утвари должника.
Когда же семейная лодка Мошарова "дала течь" и супруга заявила права на часть имущества, Конон Максимович все "забыл" и с пеной у рта доказывал, что единственным владельцем мебели является он сам, а вчерашняя благоверная тут не причем...

Мошаров Иван Кононович (1858 - 1938), предприниматель, владелец магазина тканей в Таллинне, позже - коммерческий директор фирмы «Текла» в Нарве.
Мошаров Николай Кононович (1860 - 1921), холост, скончался в Калласте от рака брюшины (так в метрической книге).
Такая вот история...


На главную                      Немного истории (продолжение)

Немного истории...

Из серии "Красногорцы и Освободительная война"

Дезертир ... у всех на виду

Еще одна короткая зарисовка на тему "Красногорцы и Освободительная война". Можно по разному к этому относиться, но факт остаётся фактом: русское население Западного Причудья в массе своей не горело желанием сражаться за независимую Эстонию.
Новое государство виделось местным старообрядцам чужим и неприветливым. Особенно напрягал эстонский язык, в мгновение ока вытеснивший русский из сферы делопроизводства. Не случайно, начиная с лета 1917 года, здешняя общественность ратовала за объединение причудского края с Петербургской или Псковской губернией. Но не "срослось"...
Со временем большинство жителей попривыкнет и сумеет приспособиться к новым реалиям. Но это будет потом, а пока...

Допрошенный житель деревни Калласте, волости Пейпсияяре, 28-летний Владимир Иванович Горюнов, старообрядец, холостой, несудимый, показал:
"Я родился в деревне Красные Горы в 1891 году. Окончил начальную школу. С  1914 по 1918 год служил  в царской армии. Сейчас занимаюсь рыболовством. 2 марта сего, 1919 года, я явился в Юрьевскую воинскую комиссию. После лечебного осмотра мне вернули паспорт и сказали: «Иди домой». Я никого больше ни о чем не спрашивал и вернулся в Красные Горы, так как думал, что освобожден от призыва по состоянию здоровья или по семейным обстоятельствам. Дома я занимался рыболовством вместе с отцом. Я не знаю, был ли отец в курсе, что я уклоняюсь от военной службы. 10 ноября вечером, когда я чинил сети, ко мне явился милиционер с каким то солдатом и спросил, нет ли тут Ивана Горюнова. Я сказал, что Иван Горюнов - это мой брат и живет он в другом доме. Потом милиционер спросил Владимира Горюнова. Когда я ответил, что это я, мне приказали одеться и отправили под конвоем через Алатскиви в Тарту.  Здесь около недели меня держали под арестом в уездном полицейском управлении. Вчера, 27 ноября, меня, в сопровождении милиционера, отправили в 1-ую особую роту 2-го запасного батальона".

20200701_153533.jpg
Из протокола задержания:
"17 ноября 1919 года я, начальник 2-го полицейского участка Вангар, получил известие о том, что в Калласте, в доме своих родителей скрывается от военной службы дезертир Владимир Иванович Горюнов. Недолго думая, я принял решение его задержать. С этой целью я вместе со свидетелем Аугустом Брингфельдом  явился в родительский дом Горюнова и обнаружил там за починкой сетей молодого человека, который заявил, что он не Владимир, а брат последнего - Иван Горюнов. При этом добавил, что Владимир живет в другом доме и указал на соседнее строение. Мне показалось, что мой собеседник сказал это с целью отвлечь внимание, чтобы при первой же возможности сбежать. Я потребовал, чтобы он предъявил документы, но тот отказался это делать, несмотря на то, что я повторил свою просьбу несколько раз. Лишь после того как мы его задержали, молодой человек признался, что он на самом деле и есть разыскиваемый Владимир Горюнов".
Из заявления защиты:
"Во-первых, обвиняемый малограмотный человек и вполне могло случиться так, что на комиссии ему внятно не разъяснили, взят ли он в армию или нет, и он, по глупости своей, мог отправиться домой, будучи уверенным что получил отсрочку. Во-вторых, он не скрывался, а спокойно проживал дома, и, наконец, в-третьих, из него еще может получиться хороший солдат. Поэтому прошу назначить ему наказание в виде штрафа".

Из текста приговора:
"Военный окружной суд на своем выездном заседании 29 ноября 1919 года рассмотрел вышеозначенное дело и, выслушав стороны обвинения и защиты, признал военнослужащего Владимира Ивановичв Горюнова виновным в том, что он, после прохождения медицинской комиссии, не явился в назначенное время, а именно 11 марта 1919 года, для прохождения военной службы, а проживал дома, пока 17 ноября 1919 года не был взят под стражу и 27 ноября того же года отправлен в часть. Руководствуясь всем вышесказанным, суд постановил:
Рядового Владимира Ивановича Горюнова, служащего в первой роте батальона запаса приговорить к
4-м годам лишения свободы. Исполнение приговора отложить до окончания войны".


20200701_153301.jpg
От автора:
Адвокат как мог выгораживал своего подзащитного. Ссылался на необразованность последнего и отсутствие  в его проступке злого умысла. Ведь "дезертир" никуда не сбежал, а преспокойненько жил в родной деревне, будучи уверенным, что не подлежит призыву. Что, в общем-то, было правдой.
Коллеги по рыбному промыслу также подтвердили, что Горюнов состоял в их артели.
Однако, суд решил иначе...
20200701_153542 (1).jpg
"Предъявитель сего удостоверения Владимир Горюнов, действительно, состоит членом рыболовецкой артели № 1 деревни Калласте, что я подтверждаю своей подписью и печатью"
Старшина артели: Шлендухов".


Любопытно, что у рыбаков в ходу была уже новая печать и текст документа написан по-эстонски, в то время как старообрядческая община обходилась пока еще старорежимным оттиском и русским алфавитом. Причина в том, что в первом случае справка выдана местным самоуправлением, где уже имелся эстоноязычный секретарь. До церковных же бумаг, с их неофициальным статусом, у молодого государства руки еще не дошли. К тому же рыбаки, во избежание недоразумений, обязаны были время от времени предъявлять  свои "ксивы" представителям власти в лице полиции и погранохраны, сотрудники которых полностью перешли на новый государственный язык... 
20200701_153413.jpg
Любопытный документ. Он написан одним и тем же почерком, но на двух языках: "шапка" на эстонском, а показания обвиняемого на русском. Видимо, военный чиновник посчитал, что проще занести рассказ Горюнова в протокол в "оригинальном" исполнении, нежели с ходу переводить с русского на эстонский.  Не перестаю удивляться, до чего малые народы восприимчивы к языкам. У неведомого мне армейского следователя безукоризненный канцелярский стиль и превосходное владение кириллицей.. И это при том, что во времена российской империи он вряд ли принадлежал к титульной нации...

20200701_153552.jpg

Владимир Иванович также разумел грамоту, но до виртуозности дознавателя ему было далеко...


Все граждане Эстонии подпадали под действие закона о мобилизации. В стране с миллионным населением каждый призывник был на счету. Странно только, что власти «вспомнили» об уклонисте лишь 8 месяцев спустя после неявки Горюнова в часть. То ли недосуг было, то ли русские новобранцы не представляли большой ценности для вооруженных сил республики, поскольку не отличались лояльностью и не владели государственным языком. На передовую их, как правило, не посылали...

Думаю, Горюнов все же получил на руки повестку с требованием прибыть в часть 11 марта 1919 года. Представить, что мобилизационная комиссия "забыла" её вручить, довольно сложно. Как правило, призывникам давали на сборы несколько дней. Однако, в армию идти не хотелось. Тем более, в эстонскую. Нельзя забывать, что мой односельчанин только что вернулся с фронтов Первой мировой, где 4 года тянул солдатскую люмку "за веру, царя и отечество". Неуклюжая попытка героя этой истории оттянуть неизбежное, назвавшись Иваном Горюновым, не сработала. Даже если бы патруль поверил его словам и отправился искать дезертира  по другому адресу, Владимиру Ивановичу пришлось бы срочно менять место жительства. Единственным надежным и проверенным выходом в этой ситуации было бегство через озеро в Советскую Россию. Но тогда возвращение обратно в родную деревню стало бы невозможным или стоило бы дезертиру куда больших издержек, нежели 4 года тюремных нар...
Через пару месяцев после зачисления Владимира Ивановича в часть, война за независимость закончилась и приговор вступил в законную силу. Не знаю, как долго наш герой отбывал наказание, но думаю он вышел на свободу по закону об амнистии от 11 марта 1921 года. В конце 1920-х, в браке с Анастасией Никифоровной, Горюнов станет отцом двоих детей: Марии (1928 - 1930) и Петра (1930). К сожалению, век дочери окажется недолог...
era2979_001_0000019_00038_t.jpg
Такая вот история...




Побег из Таллиннской тюрьмы...
Некоторое время тому назад,  в посте под заголовком «Облава», я писал о суровом приговоре, которым  Военно-окружной суд «наградил» пятерых красногорцев  в апреле 1920 года. За попытку вывоза продуктов питания из Эстонии в Советскую Россию мои односельчане «схлопотали» по 8 лет каторги. После окончания Освободительной войны армейское командование всерьез взялось за контрабандный промысел. Чтобы пресечь незаконный бизнес на корню, генерал Лайдонер распорядился передать дела о нелегальном экспорте продовольствия в руки Военно-полевых судов. Последние, как вы понимаете, со спекулянтами не церемонились. От ареста до оглашения приговора проходило всего пара-тройка дней, а  сроки заключения вместо прежних нескольких недель теперь исчислялись годами.
Отдавать 8 лет жизни за деяние, которое в глазах большинства обитателей Калласте и преступлением то не считалось, "без вины виноватые" арестанты не собирались. К сожалению, они не знали, что в реальности отсидеть придется на порядок меньше, поскольку в марте 1921 года грянет масштабная амнистия по случаю победы в Освободительной войне. Но, как говориться, «знал бы прикуп, жил бы в Сочи». Решив, что "чухонская власть" собирается, в буквальном смысле, сгноить их в тюрьме, «четверо смелых» решились на дерзкий побег...
Рапорт
«2 декабря 1920 года из Центральной тюрьмы города Таллинна  сбежали находившиеся там заключенные, уроженцы деревни Калласте волости Пейпсияяре - Яков Яковлевич Казаков, Иван Яковлевич Казаков, Потапий Иванович Клявин и Лука Иванович Гойдин, приговоренные Окружным военным Судом  на основании распоряжения Верховного главнокомандующего  от 11 февраля за № 24, к 8 годам каторжных работ с отобранием всех особенных прав.
При осмотре места происшествия выяснилось следующее:  заключенные работали на третьем этаже тюремного дома. В помещении камеры, где арестанты производили ремонт, имелось окно, шириной в полтора аршина (около метра, прим. автора), на котором, по неизвестной причине, отсутствовала решетка. Под вышеозначенным окном, со стороны моря, помещалась одноэтажное здание бывшей прачечной, крыша  которой отстояла от проема на расстоянии двух саженей (примерно, 4 метра, прим. автора). По всей видимости, беглецы незамеченными вылезли через окно и спрыгнули на кровлю пристройки, откуда до земли оставалось всего полторы сажени.  Дежуривший снаружи охранник ничего не заметил».

Николай Николаевич Долгов 26 лет, холост, старший стражник  Таллиннской центральной тюрьмы:
«2 декабря я заступил на пост. Рано утром приказал трем караульным вывести из казармы 57 заключенных и сопроводить их на третий этаж тюремного дома, где шли ремонтные работы. Старшим  назначил Афанасьева, под чью ответственность и передал арестантов. Примерно в половине одиннадцатого  ко мне прибежал посыльный и сообщил, что меня срочно вызывает начальник тюрьмы. Когда я прибыл, то узнал, что четверо заключенных исчезли. Мы обыскали все казематы и прилегающие к ним здания, но беглецов не нашли. По всей видимости, они сбежали с место работы через незарешеченное окно, спрыгнув на крышу расположенной рядом постройки.
Хочу добавить, что незадолго до этого происшествия, я встретил на тюремном дворе охранника  Афанасьева, который в это время должен был находиться внутри помещения и следить за работающими зэками. На мой вопрос, почему он оставил свой пост, Афанасьев ответил, что отлучился всего на пять минут, чтобы сбегать в магазин за селедкой. А охрану, мол, поручил другим караульным. Я его отругал и приказал немедленно возвращаться  обратно".
Алексей Родионович Афанасьев, холост, 28 лет, гражданин России, охранник.
«2 декабря утром я получил от начальника смены Долгова под свое начало 57 заключенных, среди которых были  Якоб Казаков, Иван Казаков,  Лука Гойдин и Потапий Клявин. Мне в помощь были выделены еще два охранника, одним из которых был Аккерманн.  Мы отконвоировали арестантов на третий этаж тюремного дома, где они приступили к работе. Поскольку узники были разбиты на бригады и рассредоточены по всему зданию, не было возможности приставить  к каждой группе охрану. Поэтому я поставил часовых на двух лестницах, чтобы они контролировали выход во двор, так как  другого способа покинуть помещение не было. О том, что на третьем этаже на одном из окон еще не установлена решетка, я не знал.  Сам я постоянно на посту не находился, так как вынужден был сопровождать работников, которые спускались вниз за стройматериалами. Когда я в очередной раз вернулся с тремя заключенными со склада, куда они ходили за досками для опалубки и цементом, Аккерман сообщил, что четверо осужденных совершили побег из правого крыла здания. Я тотчас же направился к месту происшествия  и обнаружил, что вышеупомянутые арестанты отсутствуют на рабочем месте. Побег подтвердили и другие заключенные. Я вернулся и спросил у Аккерманна, не выпускал  ли он кого здания, на что тот ответил отрицательно. Тот же вопрос я задал второму охраннику. Он тоже никого и ничего не видел. После этого я отправился в комендатуру и сообщил обо всем тюремному начальству. Все произошло около 10 часов утра. По всей видимости, каторжники сбежали через оконный проем камеры, в которой клали перегородку. К трем часам дня мы обыскали все помещения, но безрезультатно. 
Я, действительно, ходил перед обедом в магазин, но было это до побега или после, уже не помню. Поскольку магазин находится поблизости, то я отсутствовал не более пяти  минут».
Рудольф Аккерманн сын Анны, холост, 22 года:
«2 декабря я находился на посту на третьем этаже казенного дома, около лестницы, ведущей вниз на тюремный  двор. Около 9 часов утра Афанасьев с несколькими заключенными спустился на улицу за раствором  и досками. Когда, некоторое время спустя, узники вернулись, я обратил внимание, что один из подсобных работников ходит взад и вперед по коридору. На мой вопрос, почему он болтается без дела, тот ответил, что каменщики куда-то исчезли. Также он  сообщил, что один из  мастеров некоторое время назад попросил у него на время зимнюю шапку и вместе с ней пропал.  Я вышеупомянутых беглецов вниз по лестнице не пропускал. Также они не спускались и по второй лестнице. По всей видимости, сбежали через имевшееся в одной из камер окно, на котором не было решетки. О произошедшем я  тот час же доложил Афанасьеву».
Виллем Тынович  Вахкал, 23 года, холост, осужденный военным судом 1-го кавалерийского полка на 12 лет каторжных работ за дезертирство, которые на данный момент отбывает, показал следующее:
«2 декабря я находился в строящемся здании тюрьмы на третьем этаже, где подносил раствор и кирпичи каменщикам. В 9 часов утра я пошел вместе с конвоиром за стройматериалами, чтобы обеспечить мастеров  работой. Вернувшись через полчаса, я обнаружил, что последних  на месте нет. Инструменты лежали в ящике для цемента. Я  сразу же сообщил обо всем охраннику, стоявшему на лестнице, но последний мне не поверил и сказал, что я его разыгрываю. После этого я сообщил об исчезновении  строителей другому, русскому, конвоиру.  Откуда эти каменщики  родом,  я не знаю. Мне они о своих планах  не говорили и бежать с ними  не предлагали».
Яан Янович Уоа, 60 лет, охранник, показал следующее:
«2 декабря я находился на посту с внешней стороны тюрьмы, на берегу моря. В это время ни один заключенный  не покидал здание. На третьем этаже на одном окне не было решетки, но я за ним внимательно следил. Оттуда никто не смог бы вылезти так, чтобы я этого не заметил. Скорее всего, арестанты спустились по лестнице  на тюремный двор и уже оттуда покинули территорию».
От автора.
То, что красногорские узники на самом деле сбежали через  неосмотрительно незарешеченное окно, сомнений не вызывает. К показаниям пожилого охранника не стоит относиться всерьез. В ходе расследования выяснилось, что  60-летний дозорный  патрулировал такую большую территорию, что не единожды во время обхода терял злополучное окно из вида. Разбирательство этого незаурядного для Таллиннской тюрьмы инцидента тянулось два года. Допросили всех, включая проектировщиков здания и строительных подрядчиков. В конце концов, компетентные органы пришли к выводу, что имело место случайное стечение форс-мажорных обстоятельств и ничьей  конкретной вины в произошедшем нет. Дело закрыли.




С беглецами все оказалось сложнее. Как минимум, двоих из них поймать не удалось. Потапий Клявин и Лука Гойдин  добрались до родной деревни и, забрав из Калласте свои семьи, тайно ушли в Россию. Думаю, это случилось вскоре после побега из тюрьмы. Времени на раздумья и подготовку у них не было, поскольку правоохранительные органы после исчезновения заключенных, наверняка объявили своего рода план «перехват». Как минимум, предупредили полицию и пограничников по месту жительства беглых каторжников. В декабре 1921 года Потапий Клявин, проживая на тот момент уже в посёлке Стрельна под Петроградом, обратился в комиссию по оптации с просьбой предоставить ему эстонское  гражданство и разрешить вернуться в родные края. Думаю, он узнал о масштабной амнистии и пересмотре прежних суровых приговоров и решил, что «в гостях хорошо, а дома лучше».


Министерство Внутренних дел запросило у местного самоуправления и участкового полицейского информацию о ходатайствующем...
Поселковый старейшина Иосиф Долгошев,  заслушанный  1 марта 1922 года, показал следующее:
«Потапий Иванович Клявин родился в Калласте. В 1920-м году он отправился в Россию ловить рыбу. Дело в том, что в прежние времена местные  рыбаки каждую весну уезжали в Россию, так сказать, на большую воду. Клявин, по традиции, уехал на рыбный промысел, но в России началась смута и он не смог вернуться обратно. Знаю Потапия  Клявина как  честного и порядочного  человека, который в политические дела никогда не лез и антиправительственных заявлений не делал. Считаю его возвращение обратно в Калласте вполне желательным и абсолютно безопасным».
Не сомневаюсь, что Иосиф Долгошев был в курсе относительно пестрой биографии своего односельчанина, но, «сдавать» его  не собирался. Уехал, мол,  человек на промысел, а после того, как все в России пошло кувырком, не смог вернуться обратно. Странно только, что «соответствующие органы» не навели справки о тюремном прошлом кандидата на гражданство и о его дерзком  побеге из Таллиннского централа. Неужели в молодой Эстонской республике левая «рука» настолько не знала, что делает «правая». Хотя, может, и знала. В деле отсутствует обязательная в таких случаях резолюция Министерства внутренних дел, дающая «добро» на возвращение оптанта на родину. Одно из двух: или Потапий Иванович сам дал «задний ход», или же эстонские власти все выяснили и решили, что такой нелояльный гражданин им не нужен. Как бы то ни было, Клявин остался в России. Его последующая судьба трагична...

Клявин Потапий Иванович, 1891 г. р., уроженец д. Красные Горы Юрьевского у. Лифляндской губ., русский, беспартийный, рыболов, проживал: п. Стрельна Лен. обл. Арестован 20 декабря 1937 г. Особой тройкой УНКВД ЛО 30 декабря 1937 г. приговорен по ст. ст. 17-58-8, 58-10-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 2 января 1938 г.
Лука Иванович Гойдин (1865) после побега из мест заключения также сумел покинуть Эстонию. Не удивлюсь, если выяснится, что он перебрался в Россию одновременно с Потапием Клявиным. Вместе в таких делах завсегда сподручнее. С собой забрал жену, двух сыновей (Константина и Николая) и дочь Агафью. Женатый сын Андрей (1892) и замужние дочери Анастасия (1896) и Устинья (1894) остались в Калласте.
Гойдин Константин Лукич (1898), д. Красные Горы Юрьевского у. Лифляндской губ.; русский; беспартийный; колхозник-рыбак. В 1921 году вместе с отцом тайно перебрался из Эстонии в Советскую Россию. Проживал в пос. Стрельна Лен. обл., арестован 20.12.37. Приговорён особой тройкой УНКВД ЛО 30.12.37, обв. По ст. 17-58-8 УК РСФСР. Приговор: ВМН, расстрелян 2.01.38. Место захоронения – город Ленинград.
Два других беглеца, братья Яков и Иван Казаковы, остались в Эстонии. Возможно, их поймали и вернули  обратно за решетку. Точно известно, что Ивану Казакову (1879), после  выхода закона об амнистии, «скостили» срок заключения с восьми до двух лет.

По возвращении в родные края, он упокоился с миром в 1927 году, о чем имеется  соответствующая запись в поселковом регистре...

Яков Иванович (1889), по выходе на свободу, также  прожил недолго. В 1925 году его супруга Пелагея Егоровна, будучи уже вдовой и имея на руках дочь Анну, сочеталась вторым браком с Владимиром Аршиновым...



По неизвестной мне причине Якова и Ивана Казаковых именуют то "Ивановичи", то "Яковлевичи" (см. последнее фото). Отсюда некоторая путаница в документах...
На переломе эпох старые традиции не сразу уступили место новым веяниям. Навскидку пара-тройка примеров из вышеприведенного дела.
1. Эстонские чиновники по старинке измеряют расстояние "аршинами" и "саженями", хотя официально республика уже перешла на метрическую систему.
2. Среди тюремных надзирателей по прежнему много русских, причем у некоторых из них даже нет эстонского гражданства. В частности, у 33-летнего охранника Алексея Родионовича Афанасьева. Он служил в Красной армии, а в 1919 году под Нарвой попал в плен (сдался сам?) к эстонцам. По окончании Освободительной войны решил остаться на новой родине и смог устроиться на работу в пенитенциарную систему молодой республики. Позже подобное  станет невозможным.
3. С новым государственным языком у служащих пока тоже не все однозначно...



"Поскольку Афанасьев не знает эстонского языка, протокол допроса ему переведен на русский"
Такая вот история...


На главную                                   Немного истории (продолжение)

Немного истории...

Гренадер из 20-ой дивизии СС...

Во времена довоенной Эстонской Республики в Калласте проживал мой четвероюродный дед по матери Тимофей Алексеевич Горушкин с  супругой Феодосией Фоминишной. Ниже я привожу список членов этой многолюдной семьи, позаимствованный  из метрической книги местной старообрядческой общины. Справа красным цветом  ваш покорный слуга добавил год смерти родителей и детей (за исключением  дочери Нионилы).

Об извилистой и печальной судьбе Феофана (Феофила) Горушкина я уже писал ранее. Настал черед  рассказать о жизненных перипетиях ещё одного сына Тимофея Алексеевича - Ивана. Его имя отсутствует в церковных записях, поскольку родился самый младший из детей не в Калласте, а в местечке Клоога под Таллинном. Глава семьи торговал рыбой и, если верить регистрационной книге поселковой управы, в 1927 году окончательно перебрался в столицу. Ранее он проживал в тех краях  наездами. В 1926 году 40-летняя супруга подарила мужу сына, которого нарекли Иваном. Он  стал седьмым и последним по счету ребенком в этой многодетной семье. Двое детей (Игнатий и Елена) покинули этот мир в ранние годы, остальные дожили до взрослых лет. Хотя  Иван Горушкин проживал вдали от Калласте, в гости к своим красногорским родственникам, он, наверняка, приезжал...
В феврале 1944 года, когда фронт подошел вплотную к границам  Эстонии, здесь была проведена принудительная мобилизация мужского населения в немецкую армию, для защиты республики от наступающей Красной Армии.  Из местных призывников позднее будет сформирована 20 дивизия СС. Основную массу её бойцов составляли эстонцы, но встречались и русские новобранцы...После тяжелых боев под Нарвой в первой половине 1944 года, национальное формирование нуждалось в пополнении. Именно тогда и дошел черёд  до 18-летнего таллиннского парня с красногорскими корнями - Ивана Тимофеевича Горушкина...
Протокол допроса:
Действующая армия, 1945 год, марта 20 дня.
Я, старший следователь ОКР «Смерш» 34 гвардейского стрелкового корпуса, гвардии капитан Уколов, допросил задержанного:
"Горушкина Ивана Тимофеевича 1926 года рождения, уроженца Эстонии, жителя города Таллинн, русского, из семьи торговца, холостого, образование 6 классов, беспартийного, служившего в немецкой армии с 20 августа 1944 года.
Вопрос: Расскажите о своей трудовой деятельности.
Я родился в августе 1926 года в поселке Клоога. Мои родители родом из деревни Красные Горы на берегу Чудского озера. Незадолго до моего рождения они переехали в Клоога, а годом позже в Таллинн, в район Копли. Отец  торговал рыбой. Сейчас мои родители и сестры проживают в Таллинне.  Одна сестра в Советском Союзе.
В мае 1940 года я окончил 6 классов школы и пошел работать. Хорошей работы не было и мне пришлось работать в бане, где я открывал шкафы после того, как посетители покидали моечное отделение. У нас в Эстонии житье было плохое, не давали даже по-русски говорить. Куда ни пойди, везде отказывают в  работе, проще говоря, ненавидели нас. В 1940-41 годах, то есть при Советской власти, я целый год гулял с красноармейцами. Было весело и интересно. Когда в 1941 году немцы оккупировали Эстонию, меня сразу же записали в рабочую бригаду, но я уклонялся от  работы. У меня были знакомые, которые взяли меня в ученики к каменщику. До 1944 года я сменил несколько рабочих мест: клал в здании банка кирпичную трубу, ремонтировал завод, который перерабатывает фосфориты, строил скотобойню. Ещё я работал в Таллинне у десятника Захарова грузчиком на автомашине по вывозу леса. С марта 1944 подрядился  на какой то мызе рыть канаву  для мельницы. Вечером слушал у своей сестры московское радио, эстонского я никогда не включал.
Вопрос: Расскажите о своей службе в немецкой армии.
Ответ: 20 августа 1944 года меня призвали в армию. Мне не хотелось идти, так как у меня больные нервы, и я  боялся всякого стука. Но меня взяли в армию с полицией.
После мобилизации, вечером 20 августа, меня доставили в лагерь около города Клоога, где находились эстонцы, призванные в немецкую армию. В лагере я пробыл до 20 сентября 1944 года, обучаясь как рядовой солдат. Из Клоога наша часть была направлена в район Данцига, где я также проходил обучение до ноября 1944 года, после чего с мобилизованными эстонцами прибыл в местечко Нойхаммер в Верхней Силезии. В Нойхамере формировалась 20 пехотная дивизия «Ваффен СС» из мобилизованных эстонцев. 22 января я вместе с дивизией выступил на фронт. 23 января 1945 года, в составе 45 пехотного полка 20 пехотной дивизии, я прибыл в город Бриг, откуда был направлен маршем в обход этого населенного пункта. Примерно 26-27 января 1945 года один батальон нашего полка вступил в бой. Во время боя я был подносчиком патронов для ручного пулемета. В это же время  мы получили приказ атаковать одно село. Я получил задание выносить раненых и мне дали носилки и санки. С этим грузом я отстал. Ящик патронов, который был при мне, зарыл в землю и ушел на километр в тыл, куда возили раненых.
В конце концов, наш батальон был выбит из этого села и эстонцы отступили. Во время боя я отстал от пулеметного расчета, так как занимался подвозкой раненых в течении дня. Меня нашел наш эстонский офицер, который меня ругал и спрашивал, куда я дел ящик с патронами. Я сказал, что отдал другому офицеру, после чего меня ударили под лопатку. Я заплакал.  Меня взяли обратно в мой взвод. Командиром взвода был  унтер-офицер Сарьк. После этого мы заняли оборону в двух километрах от села. В обороне я был с винтовкой и мне вновь выдали ящик патронов. В обороне мы стояли неделю. Наступления не было. В это время несли караульную службу.
Вопрос: Какое Вы имели вооружение?
Ответ: На вооружении у меня была винтовка и ящик патронов.
Вопрос: Находясь в обороне, Вы были на переднем плане?
Ответ: Да, находясь в обороне в составе 3 роты 1 батальона 45 пехотного полка 20 дивизии Ваффен СС, я был на переднем крае фронта. Наш передний край проходил по опушке леса в двух километрах севернее  города Фалькенберг. Во время нахождения в обороне я находился двое суток на переднем крае, а сутки отдыхал. Таков был порядок службы.
Я также стоял на посту в лесу. На посту стояли с задачей, если появятся русские , то поднять тревогу, занять оборону и отстреливаться. В этот период русские периодически стреляли  по нам из пулеметов  "Максим". Наши пулеметы тоже давали ответную очередь, но куда, я не видел, так как все происходило  ночью. Я был подносчиком патронов к пулемету. Пулеметчиком был Сакслад Володя.
Вблизи города  Фалькенберга мы заняли оборону. Это было в феврале 1945 года, числа 10-12-го. Здесь мы стояли до 12 марта 1945 года.  Вырыли окопы. Мне эстонцы еще до плена несколько раз говорили: «Ты русский, можешь идти к своим». Но я боялся, что если пойду, то они меня пристрелят. Такие предложения мне делали не только бойцы, но и офицеры взвода. На это я им ничего не отвечал.  Они мне также говорили, что русские убивают всех, кто за немцев, то есть сообщали то, что написано в немецких газетах.  Говорили также, что русские издеваются над гражданским населением, насилуют женщин, расстреливают пленных и т.д.
Вопрос: При каких обстоятельствах Вы оказались на стороне частей Красной армии?
Ответ: 14 марта 1945 года на том участке фронта, где я находился, части Красной армии перешли в наступление. В полдень русская артиллерия открыла сильный огонь по нашей обороне. Я в этот момент находился в окопе и не стрелял. После часовой артподготовки красноармейцы пошли в атаку.
Когда я вылез из окопа, то увидел, что эстонцев нет, а офицер мне кричит: «Давай, отступай», после чего сам побежал. Я увидел, что русские всего в 100-150 метрах и кричат: «Сдавайся и брось оружие». Я бросил винтовку, поднял руки и сдался. Когда меня взяли в плен, то из карманов забрали все, что у меня было: деньги, военный немецкий билет, фотокарточки родственников, нитки, иголки, платок и чулки. Ненужное тут  же выкинули. Меня направили в штаб батальона. Вскоре туда же привели офицера, кто мною командовал, и еще трех автоматчиков. Всего нас, пленных, было 5 человек.  После этого нас  развезли по разным подразделениям, и я этих пленных больше не видел.
Вопрос: Когда Вы приняли воинскую присягу в немецкой армии?
Ответ: Присягу в немецкой армии я принял 1 декабря 1944 года. Содержание присяги было о том, чтобы вести борьбу против большевиков. Присяга принималась путем повторения того, что читалось с трибуны.
Источник "Иванов", принял Сухарев.
«3 апреля 1945 года я имел разговор с Горушкиным  Иваном. Он 1926 года рождения, по национальности он сам, а также отец и мать - русские, но, так как проживали в Эстонии, то были целиком эстонские подданные. Из разговора с ним я узнал следующее:
В Эстонии он проходил военную подготовку под эстонским командованием, а потом был вывезен вместе с другими эстонцами в Германию и там прошел дополнительную подготовку под германским командованием. Там команды подавались исключительно на немецком языке. В конце 1944 и начале 1945 года Горушкин участвовал в боях против Красной армии и сдался в плен возле города Фалькенберг. По его словам, он сменил военную форму и надел гражданскую, когда прибыл сюда из пересыльного пункта 3.04.1945 года».
От автора:
18-летний, не нюхавший пороха парень, к тому же с больными нервами, угодил под раздачу. О добровольном желании новобранца встать под знамена третьего Рейха здесь речи, конечно, не шло. Имел ли место патриотический порыв, которым  руководствовалось большинство молодых эстонцев, надевших немецкую форму, мне  не ведомо. Но судя по комментариям, которыми Иван Горушкин  сопровождает  рассказ о своем  житье-бытье в Эстонии, равно как и о службе в 20-й дивизии СС, отдавать  жизнь за идеалы довоенной республики он также не собирался.

Слегка «улыбнул» протокол личного обыска.
При тщательном досмотре, учинённом  20 марта, у задержанного «ничего не обнаружено и не изъято». Вы бы еще попозже обыскали! На ум приходят бессмертные строки из «Операции Ы»: «Всё уже украдено до нас». Горушкин  на допросе добродушно поведал следователю, что его личные вещи красноармейцы распотрошили уже в день ареста. Что-то забрали себе, что-то выкинули. Так что на официальном дознании изымать было уже абсолютно нечего...


Как и любому военнопленному, Ивану Тимофеевичу, несмотря на совсем ненемецкий состав подразделения, в котором он служил, пришлось какое-то время "искупать вину" в фильтрационных лагерях на просторах Страны Советов...


После смерти Сталина, судя по нижеследующей справке, вчерашний гренадер 20 дивизии СС хлопочет о пересмотре дела.

Как вам "Харьковская область" в качестве места рождения!!! Товарищу Быкову или капитану Рейнеку этот регион был явно роднее, нежели труднопроизносимое эстонское "Harjumaa".

Не знаю, чем завершились ходатайство моего земляка, но оставаться «на оперативно-справочном учете» Иван Тимофеевич Горушкин должен был аж до 1996 года, то есть аккурат до 70-летнего юбилея. Так сказать, на всякий случай...
В столь преклонном возрасте, по мнению бдительных властей, «служивший в немецкой армии» уже вряд ли будет представлять угрозу государственной безопасности.
Впрочем, если доживет...


Любопытно, что карательные органы в советское время, даже в национальных республиках, были укомплектованы в основном русскими. Во главе, конечно, стоял "свадебный генерал" из местных, но
вся структура находилась под неусыпным контролем Москвы.

"Комитет Государственной Безопасности  при Совете Министров ЭССР"

Звучит, конечно, эффектно. Ведь "при" вроде как означает "в подчинении". Однако, по факту, все было не столь демократично. Уж кому кому, а местному эстонскому правительству эта спецслужба точно не подчинялась. После смерти Сталина КГБ, в прошлом ОГПУ- НКВД - МГБ, перешел под какой-никакой контроль партийных инстанций в лице Политбюро и ЦК КПСС, но никак не Совета Министров...

Такая вот история...



На главную                                 Немного истории (продолжение)