?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Немного истории...

Из серии "Красногорские курьёзы"
Фальшивый вексель







Финансовые преступления карались в довоенной Эстонии на удивление строго. За подделку подписи под  документом  можно было угодить за решётку на несколько лет. Нижеописанная история может показаться читателю весьма курьёзной, но вряд ли она была таковой для участников тех событий…
Потапий Фёдорович Плешанков, 1874 г.р., проживает в своём доме в  Калласте по улице Айя 6, по роду занятий – торговец  рыбой:
«Я, Потапий Плешанков, признаю себя виновным в предъявленном мне обвинении, которое состоит в том, что весной 1929 года я подделал  гарантийную подпись жителя Калласте Фёдора Веникова без его ведома на долговом векселе в  40 крон, который  был мною выписан на имя Альфреда Олла за купленную у него лошадь.  По этому делу я чистосердечно готов показать следующее:
Примерно в марте месяце  1929 года я приобрёл у проживающего в волости Пала Альфреда Олла (Alfred Olla) лошадь за 100 крон. Я заплатил ему наличными 60 крон, а на оставшиеся 40 крон выписал вексель, на котором были гарантийные подписи двух моих знакомых, проживающих в Калласте: мужа моей сестры Фёдора Веникова и Степана Карасёва. О такой форме расчёта я договорился с Альфредом Олла заранее. Срок погашения долговой расписки был один месяц. В апреле 1929 года лошадь умерла, а три дня спустя умерла и моя мать Наталья Плешанкова. На следующий день после кончины матери ко мне пришёл кредитор и потребовал выкупить вексель, поскольку срок погашения истёк. У меня на тот момент не оказалось денег, так как они все ушли на похороны матери. Тогда Альфред Олла потребовал новый вексель с  гарантийными подписями, причём немедленно.  Я пошёл в почтовую контору и купил нужный бланк, затем отправился к Фёдору Веникову и Степану Карасёву за новыми подписями. Однако дома их не застал. Жена Веникова сказала, что муж уехал  в  Варнья на рыбный промысел (там уже сошёл лёд) и когда вернётся – неизвестно. Карасёв же отбыл в Пала на строительные работы. Олла не стал меня ждать, поскольку мы договорились, что новый вексель я сам привезу ему завтра с подписями Веникова и Карасёва. Без их гарантии он принять расписку отказался. Поскольку я не знал, когда Веников вернётся с озера, то решил подделать его подпись на векселе, решив,  что никто ничего не узнает, так как я выкуплю  вексель вовремя. Подпись поручителя я скопировал с одной старой расписки, которую обнаружил у себя дома. В этот же день я поехал в волость Пала, где отыскал Степана Карасёва и попросил его подписать новый вексель. Тот, увидев подпись Веникова, без колебаний согласился. Затем я передал этот фальшивый вексель Альфреду Олла и забрал у него старый - просроченный. К сожалению, на день оплаты долга у меня вновь не оказалось нужной суммы, после чего вексель был кредитором  опротестован и дело передано в суд.  Кто в конце- концов  оплатил мой долг я не знаю, но предполагаю, что это сделали Веников и Карасёв. О том, что я подделал подпись мужа моей сестры никто не знал. Ранее я ошибочно показал, что Веников не хотел давать свою подпись, но это не так. Его просто не было дома и я решил  расписаться за него. Эстонским языком я не владею, по-русски могу написать лишь свою фамилию. Больше к сказанному добавить нечего».
Надо признать, что на чистосердечное признание Потапий Плешанков решился не сразу. Первоначально он убеждал следователей, что Веников оба раза  расписался добровольно и собственноручно. Мол, произошло это у меня на квартире, но к сожалению, без свидетелей.
«Подделать подпись я никак не мог, так как совершенно неграмотный и даже свою фамилию вывожу с трудом. Где уж мне чужую роспись скопировать» - утверждал подсудимый. По первоначальной версии обвиняемого, Веников его оболгал, так как ему пришлось выкупить вексель из-за неплатёжеспособности заёмщика. На это он не рассчитывал и решил с Плешанковым поквитаться, поэтому и придумал историю про фальшивую подпись. Несколько дней спустя, под тяжестью неопровержимых улик, наш герой слегка подкорректировал первоначальные  показания. Согласно им, Веников наотрез отказался ставить подпись под новым векселем, поэтому подсудимому  пришлось  сделать это за него. И наканец, после допроса пострадавшей стороны и экспертизы почерка Потапию Плешанкову пришлось признать, что на самом деле он своего родственника в глаза не видел и подписи у него не просил.
Фёдор Яковлевич Веников, примерно 60 лет, рыбак,  проживает в своём доме в  Калласте по улице  Краави 8, муж сестры Потапия Плешанкова:
«Весной 1929 года, точнее время не помню, я подписал в качестве поручителя  вместе со Степаном Карасёвым один вексель на 40 крон, выданный Потапием  Плешанковым. Больше никаких долговых расписок я не подписывал. Кто на предъявленном мне векселе подделал мою подпись, я не знаю, но предполагаю, что это сделал Плешанков. Я вынужден был выкупить этот вексель у констебля Трулли после того, как он в покрытие долга, по распоряжению суда, описал моё имущество, в частности свинью. Последняя была выставлена  на принудительную продажу и у меня не было иного выбора, кроме как выкупить поддельный вексель. Когда вышеупомянутый вексель был выписан,  я находился на рыбном промысле в деревне Варнья и подписать его никак не мог. Прошу привлечь того, кто подделал мою подпись, к законной ответственности. Больше пояснить ничего не могу."
От автора: В общем то всё ясно. Позволю себе лишь несколько уточнений. Альфред  Олла на допросе показал, что Плешанков принёс ему  новый вексель и  посетовал, что за подписью Веникова ему пришлось съездить в Варнья. У кредитора не было оснований ему не верить. Повторная долговая расписка была выписана Плешанковым  14 мая 1929 года и он обязался её погасить  к Иванову дню, то есть через месяц с небольшим. Но сделать этого не смог ( или не захотел). Выждав некоторое время, Олла обратился в суд. Каково же было удивление Фёдора Веникова, который ни сном ни духом не ведал о том, что происходит, когда ему пришло предписание в срочном порядке, как поручителю, погасить долг в  40 крон, который висел на  брате его жены. По всей видимости, поначалу Веников решил, что это какое-то недоразумение и не придал ему значения. Однако сомнения развеялись, когда полицейский констебль Трулли заявился к поручителю домой и описал его имущество, в данном случае свинью. Причём не просто наложил на несчастное животное арест, а выставил её на аукцион, назначив день и час продажи. Пришлось  Веникову в срочном порядке выкупить злополучный вексель, дабы не лишиться свиньи. Могу представить, каким гневом он воспылал к своему бессовестному родственнику. Это ж надо иметь наглость, во –первых, подделать  подпись, во-вторых, не выплатить долг , а в-третьих, обвинить  его, Веникова, в том, что он намеренно не признаёт подпись своей.
Была проведена почерковедческая экспертиза, которая расставила все точки над „i“. Мнение специалистов было единодушным: роспись Плешанкова и поддельная подпись Веникова  были выполнены одной и той же рукой. И это была рука Потапия Плешанкова.
Несмотря на  чистосердечное признание и, надо полагать, раскаяние подсудимого, герой этой истории решением  Тарту-Выруского мирового суда от 19 августа 1930 года был приговорён к трём годам заключения.
Весьма суровое наказание за  подделанную подпись. Не знаю, как сложилась дальнейшая судьба героев этой истории, но одно можно утверждать наверняка: отношения Фёдора Веникова и Потапия Плешанкова после вышеописанной неприглядной истории прежними уже никогда не стали. Такая вот история...



Без вины виноватые…
image (22).jpgЖизненные метания людей на переломе эпох  всегда были для меня притягательной темой. Рушились империи, рождались  и гибли государства, и в этом круговороте политических потрясений  никому не было дело до вчерашних обывателей,  привычная жизнь которых катилась под откос. Несчастные обломки исчезнувшей  империи, они как  могли приспосабливались к новым реалиям. Однако  власти по обе стороны установившихся границ видели в них не своих, пусть и вчерашних, соотечественников, а агентов и шпионов сопредельного  государства.
Предлагаю вашему вниманию три исторические зарисовки, в которых отражены реальные события из жизни эстоноземельцев. В двух случаях речь идёт об уроженцах Калласте, в одном - о выходце из посада Чёрный, более известного как соседний с нами город Муствее…
Кайма Яков Афанасьевич 1878 г.р., уроженец посада Чёрный, русский, православный, по профессии слесарь-механик.
Из протоколов допроса:
«Родился я посаде Чёрный  Юрьевского уезда  Лифляндской  губернии. Отец  мой, Афанасий,  и мать Евдокия Григорьевна, урождённая Алёшкина, умерли в 1915 году. Отец всё свою жизнь проработал на цементном  заводе в Кунда.
Сам я в начале 1920 года  оптировался в эстонское гражданство и уехал из  города  Подольска Московской губернии, где на тот момент проживал,  в Эстонию, в город Кунда, где поступил на работу  мастером на цементной завод. Основная причина отъезда из России – страшный голод, а также  болезнь младшей дочери Лидии, которую я взял с собой в Эстонию. В России в это время было очень сложно прокормиться и у меня развился паралич. Я думал, что в Эстонии устроюсь лучше. В мае 1920 года я переехал из  Кунда в Тарту, где устроился на работу слесарем в акционерное общество «Тегур». В  1924-м году моя дочь уехала по визе в СССР, где и осталась жить у моей жены в городе Подольске. Так как вся моя семья осталась в СССР, то я также решил вернуться обратно в Россию. С этой целью я обратился к советскому консулу в Ревеле, который принял от меня заявление и 878 эстонских марок. Все необходимые для переезда бумаги мне прислала моя  жена из Подольска. Я должен был ждать ответа полтора месяца. Но в декабре 1925 года завод прекратил работу и  я остался без средств к существованию  Ждать визу я больше не мог, поэтому и решился нелегально уйти в СССР.  22 декабря 1925 года я взял на заводе расчёт и  выехал из Юрьева извозчиком в деревню Красные горы. Мне сказали, что здесь несложно найти человека, который может перевезти нас (меня и моего друга Редер Юлиуса) через границу. Проводником согласился стать местный житель Иван Иванович Казаков, у которого мы и заночевали. В ночь на 25  декабря 1925 года Казаков перевёз меня с товарищем на лошади через границу до самого российского берега. За работу он взял 3 тысячи эстонских марок. На советской стороне озера нас задержал часовой, когда мы с Редером пришли на заставу в д. Ветвенник.   В посаде Чёрный  до сих пор живёт мой родной брат - Гавриил Афанасьевич Кайма. В Ленинграде у меня есть сестра - Беловцева  Евдокия Афанасьевна, муж которой  служит в советском учреждении. А в городе Подольске Московской губернии  находится вся моя семья – жена Евдокия Семёновна, в девичестве Васильева, и трое дочерей: Мария, Евгения и Лидия. Я сам проживал в Подольске с 1903 по 1919 год и работал вначале слесарем, а затем  бригадиром на фабрике Зингера. До этого, с 1900 по 1903 год, я работал в Колпино на Ижорском заводе.
В эстонской полиции безопасности знакомых у меня совершенно нет, и вообще, я был в Эстонии в стороне от всякой политики. В связях с эстонской охранной полицией виновным себя не признаю, так как никогда  не состоял на такой службе. Шпионажем  я не занимался и никакого участия в политической жизни Эстонии не принимал.
В случае, если меня невозможно оставить с семьёй в Подольске, то согласен проживать в городе Оренбурге или в другом фабричном центре".
Жена Кайма Евдокия Семёновна  41 год, уроженка д. Белый Лук Псковской губернии:
«За политическую благонадёжность своего мужа, то есть то, что он приехал в СССР с намерением остаться здесь жить, так как здесь вся семья наша, я ручаюсь. Хочу добавить, что муж мой, Кайма Яков, в Эстонии работал всё время на заводе простым рабочим».
После пары-тройки допросов Якова Афанасьевича освободили из-под стражи, как не представляющего интереса для органов. Но в марте 1926 года он вновь был арестован. Вероятно, «наверху» решили, что негоже разбрасываться столь ценным  материалом и обвинили вчерашнего слесаря завода «Тегур» в связях с эстонской полицией безопасности, которую чекисты в официальных документах именовали по старорежимному – "охранка" или употребляли малопонятное эстонское слово "Kaitsepolitsei", произнося его на русский манер - «кайцеполиция»


Языков Григорий Яковлевич 1895 г.р., уроженец  деревни  Красные Горы Юрьевского уезда Лифляндской губернии, русский, старообрядец.
Из протоколов допроса:

«В Красных Горах у меня остались  мать – Языкова Васса Ивановна 60 лет, сестры – Сапожникова Федосья 40 лет, Тетиш Марфа 38 лет и Языкова Наталья 20 лет, которая проживает в Юрьеве.
До 1915 года я работал со своим отцом: зимой мы ловили рыбу, а летом ходили в отхожие промыслы по строительству. В 1915 году меня призвали в царскую армию, в 171 запасной пехотный полк, где я состоял в должности вахмистра продовольственного склада. После развала старой армии вернулся в родную деревню. В мае 1918 года, когда в Эстонии были немцы, я тайно пересёк русско-эстонскую границу в районе города Гдова. Меня задержали красноармейцы и за нарушение пограничного режима на полтора месяца посадили в тюрьму. В 1919 году я нелегально  вернулся обратно в Красные Горы. Два месяца болел, после чего был призван в белогвардейскую армию Юденича. Не желая туда идти, я в начале 1920 года тайно ушёл через озеро в Советскую Россию. С 1921 года работаю на строительных работах в Ленинграде, проживаю по улице Плеханова  42.
Гривицкий Савелий Николаевич 1895 г.р., уроженец д. Красные Горы Юрьевского уезда:
Из протоколов допроса:
«С 1914 года я занимался рыболовством: зимой на Чудском озере, а летом на Ладожском. В межсезонье промышлял каменными работами в Ревеле. В 1915 году был призван в царскую армию, в 3-й пограничный  полк в городе Ковно. В означенном же году  я попал в плен к немцам и до 1919 года находился у них в заключении в Эльзас-Лотарингии. В 1919 году вернулся в Советскую Россию, в город Псков. Здесь провёл несколько дней и перебрался во Гдов, где прожил две недели. После этого нелегальным путём ушёл через озеро на родину, в посад Красные Горы. Здесь  зимой ловил рыбу, а летом  работал на стройках. Так продолжалось до апреля 1925 года, когда я снова нелегально перешёл границу, на сей раз их Эстонии в СССР. За незаконный переход границы я был Гдовским судом лишён права в течении года проживать  в пограничной полосе. Проживая  в Красных Горах я знал, что в эстонской охранке состояли местные жители  Карл Мяги и Карл Сирк.
Трусова я знаю с детства. Он был моим соседом, занимался отхожим промыслом и рыболовством.  Никаких письменных дел я с ним не имел и не знаю, чем он сейчас занимается в Эстонии, но я не слышал, чтобы он имел какое-нибудь касательство к шпионажу. Также не слышал, чтобы в Красных Горах кто-то работал в пользу ГПУ.  Языкова Григория я тоже знаю как односельчанина. Летом он занимается строительными работами, а зимой , кажется, спекулирует. Это я слышал от хозяйки его квартиры в Ленинграде.
В Эстонии я был арестован эстонской охранкой в городе Ревеле  1 декабря 1924 года, когда там случилось коммунистическое восстание. Обвиняли меня в том, что я первого декабря сам не пошёл на работу и других агитировал не ходить. Под арестом я пробыл девять дней, но дело кончилось моим оправданием. Когда  меня отпустили, я вернулся в Красные Горы и 28 апреля 1925 года перешёл границу. Сделал я это потому, что в Эстонии жить плохо.  К тому же в деревне все говорили, что я коммунист,  хотя  никаких оснований к этому не было, так как я жил тихо и ни в какую политику не вмешивался».



От автора: Листая  страницы этих  уголовных дел я не мог отделаться от чувства  беспомощности и отвращения: неужели всё это было на самом деле? Взрослые люди с серьёзным видом играли в придуманных ими же врагов. Всесильное ГПУ высасывало из пальца невероятные шпионские комбинации, которые выглядят полнейшей нелепицей на фоне  бесхитростных житейских историй арестантов. Но если подобная запредельная подозрительность  имела место быть, значит кому-то это было нужно?
Фантазии чекистов из далёких 1920-х годов чем-то напоминают мне нынешние фантомы и страшилки о вымирающей Гейропе и звероподобном НАТО, которыми потчуют обывателей российские СМИ. То же стилистика и словесный арсенал: мол, кругом враги, которые только и ждут, как изничтожить встающую с колен Россию...
А ведь мои соотечественники просто хотели вернуться к оставшимся за границей семьям или попытать счастья в стране, которая была им ближе, нежели новая, независимая Эстония. Обычные человеческие желания и мотивы. Ан, нет, в глазах сверхподозрительной власти они были «шпионы  и агенты эстонской охранки, засланные под видом простых перебежчиков и призванные внедриться в  советские учреждения»
Карательные органы во все времена, если не хватало врагов настоящих, придумывали недругов  липовых, чтобы создать видимость работы и подчеркнуть  свою  значимость и незаменимость. Если начальство требует раскрыть очередной заговор или  спешно разоблачить пару-тройку шпионов, найдутся и  заговоры и шпионы.  Надо признать, что  наказание, которое понесли «подозреваемые в шпионаже» кажется до неприличия мягким на фоне расстрельных списков  Большого террора. Всего-то, запретили селиться в больших городах и пограничных губерниях. Похоже, спецслужбы ещё "стеснялись" выбивать из обвиняемых признательные показания. Или просто не поступил приказ.  Эти дела и "делишки", которые фабриковали сотрудники ГПУ в середине 1920-х годов, были  своего рода прелюдией страшного 1937 года. Карательное ведомство как бы набивало руку, проверяя,  в том числе и на моих односельчанах, до какой степени вранья можно опуститься, чтобы оно (враньё) выглядело  убедительным в глазах начальства. Можно сказать, что в вышеописанный период  несчастных перебежчиков лишь слегка потрепали. Повторная и куда более беспощадная «чистка» начнётся  в конце 1930-х годов. Многие жители Эстонии, перебравшиеся в поисках лучшей жизни в СССР, сгинут в тот период  в недрах Гулага с клеймом врага  народа и иностранного шпиона.
Григорий Языков, судя по всему, избежал самого худшего. После войны он вернулся в Калласте, где хлопотал о восстановлении прав на родительскую недвижимость. О судьбе Савелия Гривицкого и  Кайма Якова мне пока ничего не известно. Юлиус Редер, которого мой односельчанин Иван Казаков также переправил в Россию в декабре 1925 года, попал в "ежовые руковицы" НКВД и сгинул бесследно.

Редер Юлиус Иванович (Reder Julius) 1885 г. р., уроженец г. Юрьев Лифляндской губ., эстонец, беспартийный, пересмотрщик пианино фабрики "Красный Октябрь", проживал: г. Ленинград, Кировский пр., д. 44, кв. 8. Арестован 20 февраля 1938 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 22 апреля 1938 г. приговорен по ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 5 мая 1938 г.
Такие вот истории...

На главную                         Немного истории (продолжение)