?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Немного истории...

Роковой выстрел...
В алкогольном угаре человек может совершить поступки, о которых потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь…
27 ноября 1927 житель посёлка Калласте Пётр Герасимович Горюнов (1901) с братом Григорием (1908) зашли в гости к своему дяде Ивану, где крепко выпили. Часов в 10 вечера отправились домой. На углу улиц Кирику и Тарту братья расстались. Через пару минут Пётр услышал из темноты крик: «Братец, помоги!!!». Бросившись вдоль улицы, по которой ушёл Григорий, Пётр увидел, что того окружили трое парней и, судя по всему, бьют. Одним из обидчиков был Иван Аршинов. Дело в том, что с Иваном и Прохором Аршиновыми  братья Горюновы уже давно были «на ножах». Аршиновы считали, что Пётр и Григорий отвязали и спустили на воду их лодку, которую унесло в озеро и она пропала. До этого случая между ними уже случались стычки, победителями в которых всегда выходили Аршиновы, поскольку они были физически сильнее. Для того, чтобы «уравновесить» силы, Пётр Горюнов выторговал у Ульяна Тюрикова револьвер системы «Браунинг» и всё время носил его с собой. Увидев подбегавшего Петра, Аршинов и его дружки бросились бежать. Григорий с победным криком устремился за ними. Пётр, не целясь, произвёл два выстрела в сторону убегавших обидчиков брата. Одна из пуль прошла мимо цели, а вторая настигла… Григория. Последний бежал всего в 10 шагах за Иваном Аршиновым и Пётр спьяну не учёл, что запросто может  подстрелить родного брата. Так и случилось. Григорий пробежал по инерции с десяток шагов и упал. Пётр вначале решил, что тот просто споткнулся. Подбежав, он услышал как лежащий на земле брат с трудом произнёс: «Похоже, ты убил меня, Петя». Пётр попытался поднять родное тело, ещё не веря в то, что произошло. «Гриша, пойдём домой», раз за разом повторял он. Последние слова Григория были: «Живи хорошо», после чего он затих. Вызванный поселковый врач констатировал смерть. Пуля пробила сердце и 19-летний парень умер от большой потери крови. Пока Пётр, ещё не осознав весь ужас произошедшего, стоял возле остывавшего тела, к нему подошёл Силуан Уланов, который был трезв и сразу понял, что произошло. «Ты что, брата застрелил?», в лоб спросил он у Петра. Тот спьяну принял появившегося из темноты человека за  Ивана Аршинова и, не раздумывая, выстрелил в его сторону. К счастью, на сей раз промахнулся. Пуля в буквальном смысле просвистела над головой Уланова, лишь слегка зацепив мочку уха. По словам местного полицейского Аугуста Трулля, который производил арест стрелявшего, Пётр лишь поутру, протрезвев, осознал, что он наделал, а вечером, после задержания, даже не мог понять вопросов, которые ему задавали. Вначале он заявил, что убивать брата не хотел (что было правдой), а, мол, пытался  подстрелить лишь Ивана Аршинова. Потом, озознав, что это тянет на признание в попытке преднамеренного убийства, поправился: «Я и Аршинова убивать не собирался, а хотел лишь попугать, поэтому стрелял в воздух. Как пуля попала в брата, понять не могу. О том, что стрелял в Уланова - не помню.» По словам чудом избежавшего пули Ивана Аршинова, он Григория не трогал:
«Я вышел со своей подругой Ефросиньей Лизаровой из клуба, где были танцы в лавку за попиросами. Когда мы возвращались обратно, на меня из-за угла набросился Григорий Горюнов. Вначале он ударил меня кулаком в плечо, затем выхватил нож. Мне пришлось защищаться». Правда, при обыске трупа, полиция ножа не обнаружила. Не было его и рядом с телом. С другой стороны, в медицинском заключении нет ни слова о следах побоев на теле Григория. Что произошло между ним и Иваном Аршиновым на самом деле, до конца выяснить так и не удалось. Свидетели утверждали, что видели рядом с Григорием Горюновым за несколько минут до рокового выстрела, нескольких парней, но кто это, разглядеть в темноте не смогли. Следствие, по понятным причинам, сосредоточилось лишь на убийстве…
Поскольку всё указывало на вину Петра Горюнова, да и последний не отрицал, что стрелял в направлении Аршинова, разбирательство было недолгим. Уже 19 марта 1928 года суд постановил: «Считать доказанным вину Петра Герасимовича Горюнова 1901 года рождения в том, что, во-первых, 27 ноября 1927 года в посёлке Калласте, будучи в крайне возбуждённом состоянии, с целью убить Ивана Аршинова, произвёл два выстрела из револьвера в его сторону, но пули Аршинова не задели, а одна из них случайно попала в грудь Григория Горюнова, вызвав у последнего обильное кровотечение, вследствии чего Григорий Горюнов скончался, во-вторых, в том,  что примерно в то же время, всё ещё пребывая в разъярённом и неадекватном  состоянии, выстрелил в сторону Силуана Уланова, имея целью убить его, но по счастливой случайности пуля лишь задела кончик уха последнего, причинив ему лёгкие телесные повреждения.
На основании всего вышесказанного суд приговаривает Петра Герасимовича Горюнова к трём годам тюремного заключения с поражением в правах на тот же срок (см. фото).

Столь мягкий приговор за убийства суд обосновал тем, что обвиняемый не отдавал себе отчёта в том, что он делает, будучи в состоянии агкогольного опъянения и крайней степени возбуждения.
Но даже три года Пётр Горюнов за убийство брата не отсидел. 18 февраля 1929 года, по предложение министа юстиции, правительства приняло решение снизить осуждённому срок заключения до одного года (см. фото). Такая вот «братоубийственная история»…



Факт убийства Петром Горюновым родного брата был отражён и в регистрационной книге поселкового правления (см. фото).



Бедный полицейский…
В чём в чём, а в потреблении горячительных напитков  жители Калласте в прежние времена, действительно, не знали меры. Иногда мои односельчане упивались настолько, что поднимали руку даже на представителей власти…
28 ноября 1935 года около 8 часов вечера в квартире калластеского констебля Аугуста Коока (August Kook)(см. фото) раздался телефонный звонок. Звонил глава посёлка Иосиф Долгошев с сообщением о пьяном дебоше в доме № 31 по улице Тарту.  Полицейский быстро переоделся в служебную форму, прихватил с собой револьвер, резиновую дубинку и фонарик и направился к выходу. Уже в дверях он столкнулся с  заплаканной и испуганной Ульяной Фоминой (1908), которая рассказала, что брат её мужа Николай Печёнкин (1898) вломился к ней, когда супруга не было дома, и будучи в жутком опьянении, накричал на неё, а потом ударил  так, что сбил с ног. Аугуст Коок поспешил к месту происшествия. Передаём ему слово:
«Я отправился на квартиру, где проживала пострадавшая. Это был тот самый дом, о котором сообщил Долгошев. Уже на подходе я услышал доносящиеся из помещения громкие крики. В прихожей, посветив фонариком, я увидел в стельку  пьяного Николая Печёнкина, который ругался с двумя женщинами. Потом я узнал, что это были жена и дочь дебошира, пытавшиеся его успокоить. Я представился и потребовал, чтобы Печёнкин прекратил буянить. Он не отреагировал на мои слова и продолжал кричать на женщин. Тогда я схватил его за шиворот  и попытался оттащить в сторону. Печёнкин вырвался и изо всей силы ударил меня кулаком в грудь. От неожиданности я потерял равновесие и упал на спину. Поскольку такого поворота событий я никак не ожидал, то вынужден был применить резиновую дубинку,  нанеся ею несколько ударов хулигану по плечу. Печёнкин с криком «дубинкой нельзя!» набросился на меня. Мы сцепились. Физически он был сильнее, поэтому смог прижать меня к стене, вырвал  дубинку и несколько раз ударил ею по моей правой ноге. Видя, что одному мне не справиться, я выбежал на улицу и произвёл выстрел в воздух из табельного оружия, чтобы позвать на помощь. Откликнулись жители Торила Аугуст Нугин и Оскар Лаури, которые находились в Калласте по делам. Вместе мы вернулись в дом, но Печёнкина там уже не было. Выйдя во двор, я обнаружил его за поленницей дров. Он сидел на корточках возле ванной для стирки белья. Я отобрал  у него дубинку и потребовал следовать за нами. Печёнкин наотрез отказался. Пришлось применить силу. Но даже втроём справится с ним мы не могли, поскольку прохвост не хотел вставать на ноги и мы вынуждены были тащить его по земле. На помощь подоспел ещё один местный житель и, наконец, вчетвером мы доволокли хулигана до карцера. Наутро, протрезвев, Печёнкин заявил, что был настолько пьян, что ничего не помнит, кроме того, что собрался в гости к брату, но последнего дома не застал».
За нападение на полицейского при исполнении житель Калласте Николай Иванович Печёнкин 1898 г.р. был приговорён к трём месяцам заключения (см. фото).Такая вот история…
О дальнейшей судьбе констебля, ставшего жертвой подвыпившего красногорца, на сайте организации «Мементо» можно найти следующую информацию:
«KOOK, August, Kaarel 08.07.1907 Вирумаа, волость Алайэе, высшее обр., комиссар полиции, арестован в Кивиыли, осуждён по статье 58 – 13, Свердловская обл., Севураллаг, скончался в ходе следствия 16.12.1941"

"Опасные" разговоры...
Вот уж воистину, запретный плод сладок. Имей мои соотечественники в довоенные годы возможность свободно посетить Советский Союз и при желании вернуться обратно,  может и поубавилось бы в их сердцах желания перебраться на восточный берег. Хотя, кто знает…
Радужные картины о «сказочной» жизни в СССР рисовались в воображении местной молодёжи в то самое время, когда многие из более ранних перебежчиков-односельчан уже были расстреляны или пополнили бараки ГУЛАГА за «шпионаж» в пользу вчерашней родины. Эстонская пропаганда в те времена явно уступала советской по своей напористости, а «железный занавес» и отсутствие достоверной информации о житье-бытье восточного соседа довершали дело. Разговоры о жизни в СССР  среди красногорской молодёжи по популярности уступали лишь темам выпивки и девушек. Побудительными мотивами для принятия столь судьбоносного решения, как бегство в коммунистическую Россию, порой становились весьма курьёзные обстоятельства: ссора с родными, пропитые деньги и т.п. Что мне, действительно, трудно понять, так это то, с какой лёгкостью  некоторые из моих односельчан были готовы НАВСЕГДА покинуть родную деревню, заведомо зная, что никогда больше не вернуться обратно и не увидят своих близких.  С середины 1930-х годов перестали приходить  письма от тех, кто перебрался в СССР в относительно «травоядные» 1920-е годы, полностью прекратились поездки в сопредельное государство. Но и это не насторожило местных сорвиголов. Жизнь в Эстонии, конечно, была не сахар, а само государство для причудских русских стало скорее мачехой, нежели заботливым родителем, но всё же…
В нижеследующей истории её участники ограничились лишь «опасными» разговорами, но кто знает, как всё повернулось бы, не вмешайся полиция…

Из протоколов допроса Алексея Матвеевича Горюнова 1918 года рождения, проживающего  в г. Калласте по ул. Лиива 3:
17 октября 1938 года мы с Николаем Богдановым были на озере. По возвращении продали рыбу отцу Николая, Фёдору. Он по этому случаю поставил нам три литра водки, которую мы втроём и выпили. Затем я сходил домой, переоделся и вернулся назад, чтобы немножко прогуляться по городу. На улице мы встретили Милентия Горюнова и позвали его с собой. В Калласте есть тайный кабак, где одна вдова продаёт  водку после закрытия магазина . В народе её зовут «Настя Вокова». У «Воковой» мы «опрокинули» ещё поллитра, отдав за бутылку чуть больше кроны. Поскольку Милентий Горюнов был с подводой и хотел ехать к эстонцам на хутора продавать рыбу, мы его отпустили. В это время к нам подошёл молодой парень, которого Николай Богданов знал лично. Он сказал, что его зовут Галактион Елинкин и что он родом из Калласте, но в 1925 году семья переселилась в Таллинн и с тех пор он в родные края приезжает редко. Было ему на вид лет семнадцать или чуть больше. Богданов сказал, что Елинкин его дальний родственник и надо бы его угостить. Мы втроём пошли в ресторан, где заказали  ещё поллитра водки. За выпивкой разговор поначалу шёл о том о сём, но после очередной рюмки Елинкин начал расспрашивать меня, как можно из Калласте перебраться на восточный берег. Я ответил, что сделать это несложно, была бы лодка и попутный ветер. Но тут же добавил, что всех перебежчиков Советский Союз возвращает обратно. На это Елинкин заметил, что теперь в СССР новый закон и перешедших границу назад  в Эстонию не высылают. Откуда он об этом узнал, я не спросил. В конце-концов мы решили вместе сбежать в Россию. Поскольку эта идея родилась у нас спьяну, то  о точном времени и способе пересечения границы мы не договорились. Николай Богданов в нашем разговоре участия не принимал. Из ресторана отправились по домам.

20 октября я поссорился со своим братом Дмитрием из-за плаща, который он мне одолжил. Я его долго не возвращал, из-за  чего у брата сорвалась поездка в Пала. Когда я всё-таки принёс Дмитрию плащ, он меня крепко побил. Я разозлился, купил литр водки  и пошёл к другому своему брату, Николаю. Во время распития спиртного я пожаловался Николаю, что старший брат меня побил и поэтому я решил вместе с Елинкиным тайно уйти в СССР. Николай  меня отговаривал. Этот разговор также происходил на пьяную голову. На самом деле я никогда всерьёз не планировал перебраться в Советский союз и Елинкин меня к этому не подстрекал.»

21 октября, это была пятница, я снова пересёкся с Богдановым и Елинкиным на ул. Тарту. Во время прогулки говорили о житье-бытье и о девушках, но в конце-концов разговор опять склонился к теме бегства в СССР. Елинкин предположил, что летом из Калласте перебраться на тот берег сложно, проще это сделать с Пийрисаара. Он также сказал, что до русского берега 15 километров, но я его поправил и объяснил, что 15 километров только до границы, а до России километров 35. Елинкин со вздохом сказал, что ему жалко покидать родные края и боязно за близких, которые останутся в Эстонии. Поскольку в предыдущие дни я много пил и спустил все деньги, то сказал Елинкину, и Богданов это слышал, что в нынешнем положении я готов хоть завтра бежать в Советский Союз, был бы попутный ветер.

Из протоколов допроса Галактиона Даниловича Елинкина 1921 г.р., уроженца  Калласте, постоянно проживающего в Таллинне:
«Семья переехала в Таллинн, когда мне было 4 года. Отец занимается строительными работами и имеет в Таллинне дом. У меня есть брат Афанасий, который учится в Техническом университете, и две сестры: Паула и Екатерина. Летом я помогал отцу на стройке, а к осени остался без работы. 14 октября (1938 года, прим. автора) я, не спросясь у родителей, поехал в Калласте в гости к Савелию Феклистову, который приходился нам родственником. В Калласте я планировал прожить пару недель, а затем вернуться в Таллинн. Феклистов попросил меня помочь ему в постройке амбара и я согласился. Николая Богданова я знаю со времени предыдущего посещения Калласте пару лет назад. Он и познакомил меня с Алексеем Горюновым. Когда мы втроём сидели в ресторане и пили водку, я поинтересовался у Горюнова, много ли людей из Калласте сбежало в Советский Союз. Горюнов ничего не ответил, но пояснил, что он сам давно подумывает тайно перебраться в СССР, и не хочу ли я составить ему компанию. Я, действительно, рассказал Горюнову, что слышал. будто из России больше перебежчиков не выдают. Но так ли это на самом деле, я не знаю. О том, что с Пийрисаара проще пересечь границу я слышал от знакомых и читал в газетах.
21 октября у меня вновь был разговор с Горюновым, во время которого он пожаловался, что пропил занятые у брата 10 крон, за что ему очень стыдно и он хочет сбежать в СССР. Там, мол, намного больше работы, чем в Эстонии, ведь Россия большая. Я лично никого к нарушению границы не подстрекал, а всерьёз ли Горюнов хотел отправиться на восточный берег, я не знаю.»
Николай Фёдорович Богданов 1909 г.р., уроженец г. Калласте под присягой рассказал следующее:
« 17 октября, после того как мы вышли от «Насти Вокиной» и Милентий Горюнов отправился по своим делам, к нам подошёл Галактион Елинкин. Я познакомил его с Алексеем Горюновым и предложил выпить по этому случаю. В ресторане за поллитрой Елинкин и Горюнов стали вести разговор о том, как тайно перебраться в СССР. Мне показалось из разговора, что они оба хотят это сделать. Причиной они называли то, что в Эстонии нет работы, а в Советском Союзе, по их мнению, намного легче жить. Через несколько дней, встретившись на улице,  Елинкин и Горюнов продолжили разговоры на эту же тему. Горюнов сказал, что у него болит сердце, все деньги пропиты, а на озеро из-за шторма не выехать, после чего предложил Елинкину отправиться в Советский Союз. Последний согласился, но посетовал, что сейчас трудно пересечь границу и лучше это сделать зимой на лыжах. Но все эти разговоры велись на пьяную голову. Трезвыми ни Елинкин ни Горюнов о бегстве в Россию не говорили.»



Политическая полиция не обнаружила в разговорах моих подвыпивших односельчан никакого криминала и дело было прекращено (см. фото). Такая вот история…




P.S. Горюнов Алексей Матвеевич 1918 За два дня до прихода немцев был мобилизован в Кр.армию. После бомбёжки поезда с новобранцами задержан немцами, доставлен в Калласте и отпущен. По словам самого Алексея, он сбежал от мобилизации сознательно. Был вновь арестован 16.12.41, а 6 февраля 1942 года приговорён к смерти. Приговор привели  в исполнение в Тарту 12.02.1942. Обвинение гласило :"В июле 1941 нёс вооружённую охрану в Калласте и контролировал движение  на близлежащих дорогах. Имел приказ открывать огонь, если кто-либо выйдет из леса. Был сторонником коммунистов. В 1930-х годах неоднократно говорил, что в СССР жизнь лучше, чем в Эстонии. Носил на рукаве красную повязку. Участвовал в разграблении хутора Кырва и мельницы Пыддера."
Богданов Николай Феодорович 1909  Расстрелян 19 августа 1941 года в Тарту
Елинкин Галактион  Данилович 1921 м\р Калласте Призван в 1942 г.  Увельским РВК, Челябинской обл., Последнее место службы 249 СД. Слепое проникающее ранение грудной клетки. Умер от шока. 13.10.1944. Похоронен на кладбище д. Кярла, Сааремаа.



Из серии "Красногорские курьёзы"
Четыре удара ножом...
С сегодняшней «колокольни» будни довоенного Калласте выглядят чуть ли не полем боя. Криминальная обстановка была не чета нынешней: пьяные драки и поножовщина считались в деревне явлением вполне себе заурядным. Правда, все эти многочисленные «разборки» происходили исключительно после обильных возлияний их участников. На трезвую голову, если какая уголовщина и случалось, то не более, чем  воровство по малолетству…
18 марта 1927 года житель д. Хаапсипеа Якоб Каск (Jakob Kask) (1873) со своим 25-летним сыном Эдуардом(Eduard Kask) приехал в Калласте на весеннюю ярмарку. При себе хуторянин имел 20000 марок, что составляло шестую часть от полученного недавно в Маапанк займа. Целью визита была покупка лошади, однако из-за скудного выбора с этим пришлось повременить. Вместо того, чтобы спокойно вернуться домой, Якоб Каск, будучи неравнодушен к спиртному, решил немного «расслабиться», тем более,  что ярмарочная обстановка располагала к этому. Часов в 10 вечера он всё ещё сидел в зале местного ресторана «Коду» и был, что называется, «совсем никакой». Зная за собой грех напиваться до беспамятства, Якоб Каск подозвал сына, который в отличии от родителя  «знал меру», и попросил его отнести домой деньги. Как говорится, мало ли что. Во избежании любопытных глаз, акт передачи крупной суммы произвели не в помещении, а в укромном закутке за рестораном. По возвращении в питейное заведение Каск старший сцепился  с известным калластеским задирой и драчуном Иваном Ляпистовым (1898). Что они не поделили, мне неизвестно, но в итоге Ляпистов запустил в голову хуторянина  пустой бутылкой и выскочил из ресторана. Якоб Каск с кровоточащим носом вынужден был прекратить пьянку и отправиться к живущему в деревне родственнику залечивать раны…
В это же время его сын Эдуард со своим старым знакомым и собутыльником Аугустом  Пийри шёл по вечернему посёлку. На пересечении улиц Тарту и Ынне из темноты им навстречу вынурнули две фигуры. Они подхватили Пийри под руки  и потащили в сторону. После чего к оставшемуся в одиночестве Каску младшему  подбежали уже упомянутый выше Иван Ляпистов и его закадычный друг Иван Кукин (1889). Ни слова не говоря, они стали наносить несчастному удары ножом в лицо и спину. Раненый упал, но перед тем как потерять сознание, успел позвать на помощь. Эдуард Пийри в конце-концов вырвался из рук преградивших ему дорогу парней  и бросился на выручку товарищу. Ляпистов и Кукин к этому времени уже сбежали. Каск вскоре пришёл в чувство, но на ногах самостоятельно стоять не мог. Подбежал ещё один местный эстонец, Аугуст Паап, и они вдвоём с Пийри отвели раненого хуторянина на квартиру жившего неподалёку Густава Куузика. Туда же прибыл и срочно вызванный поселковый врач Михаил Римша. Он осмотрел Каска и обнаружил на его теле 4 ножевых пореза: один на щеке и три на спине. Раны были неглубокие и опасности для жизни не представляли. Но это был ещё не весь ужас. Вскоре выяснилось, что 20 тысяч марок, полученных  пострадавшим от отца, бесследно исчезли. Подозрение, естественно пало на Ивана Ляпистова и его дружка Кукина, у которых было время вытащить деньги из кармана шубы Каска, пока тот лежал без сознания. Для поимки нападавших калластеский констебль Аугуст Трулль на всякий случай  вызвал подкрепление из Алатскиви и Пала. Дело в том, что после происшествия в посёлке была замечена группа местных мужиков, «вооружённых»  палками. Они  «дежурили» возле дома Густава Куузика, где лежал раненый Эдуард Каск. Но как говорится, против власти не попрёшь. В  конце-концов все подозреваемые  были задержаны. Началось следствие. По ходу дела выяснилось, что нет никаких доказательств того, что деньги забрали именно нападавшие.  Сам Каск младший  честно признался, что в темноте запросто мог выронить пакет  где угодно, тем более, что карман в шубе неглубокий, а полы были всё время  нараспашку. При обыске у Ивана Ляпистова, как и следовало ожидать, ни денег, ни ножа не обнаружили. Будучи допрошенным, он, естественно, отрицал не только кражу 20 тысяч марок, но и сам факт нападения на Эдуарда Каска. Но это он, конечно, зря. Очевидцами поножовщины были несколько человек, не говоря уже о самом пострадавшем. Разбирательство растянулось на полгода. Поскольку со 100-процентной уверенностью никто из свидетелей не смог опознать второго нападавшего, Ивана Матвеевича Кукина, его к ответственности не привлекли.
10 сентября 1927 года суд вынес решение: «Ивана Григорьевича Ляпистова за преднамеренное нанесение Эдуарду Каску 4-х ножевых ранений приговорить к 4 месяцам заключения».


Обвиняемый, естественно, тут же обжаловал приговор и попросил вызвать  новых свидетелей по делу из числа своих дружков. Колесо правосудия завертелось с удвоенной силой. 18 сентября 1928 года, то есть через полтора года после происшествия, наступила неожиданная развязка: стороны помирились и попросили дело закрыть. Чем Ляпистов смог умаслить семью Касков, я не знаю.

Для меня лично неясными в этой истории остались два момента.
Во-первых, куда делись деньги? Скорее всего, нападавшие их не брали, поскольку не знали, что они у Эдуарда Каска есть. А ощупывать чужие карманы наобум святых, к тому же в темноте, они вряд ли стали бы. Может, конечно,  пакет выпал при падении раненого на землю, тогда, что называется, «грех» было не прихватить. Я всё же склоняюсь к мысли, что деньги не попали в руки красногорских хулиганов. По- видимому, сын хуторянина их сам где-то  потерял. Поскольку злополучные 20 тысяч марок в ходе следствия так и не всплыли, можно предположить, что кому-то крупно повезло…
Во-вторых, не совсем понятно, зачем Иван Ляпистов вообще напал на несчастного Каска. То ли просто чесались руки и на пьяную голову хотелось покуражиться, то ли это было продолжение ссоры с его отцом, начавшейся в ресторане. Каск старший покинул "поле боя» и отправился залечивать раны, а местные «братки» во главе с Ляпистовым решили отыграться на его сыне. Но, впрочем, это уже и не суть важно. Главное, что все участники этого малосимпатичного происшествия  остались живы, хотя и не совсем здоровы. Такая вот  хулиганская история…

На главную                             Немного истории (продолжение)...