?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Немного истории...

Председатель Волисполкома...




2 августа 1941 года констебль волости Пала П. Риннер составил нижеследующий протокол:
« Согласно вновь открывшимся  обстоятельствам выяснилось, что проживающий в волости Пала Александр Вади (Aleksander Vadi) (1906)(см. фото) исполнял при прежнем коммунистическом правлении обязанности председателя Волисполкома, где зарекомендовал себя ревностным сторонником советской власти, часто проявлял инициативу в политических вопросах, в том числе в арестах и отправке на смерть своих односельчан. В частности, Александер Вади поставил подпись под решением о  высылке в Сибирь жителя волости Пала Йоханнеса Мяссо, обвинив последнего в принадлежности к «кулакам». В начале июля 1941 года Вади, как председатель Волисполкома  был арестован  Омакайтсе во время антисоветского восстания в Пала, но по прибытии в волость истребительного батальона из Тарту был освобождён большевиками из-под стражи. После этого он продолжал работать в Исполкоме и лично вскрыл волостной сейф, откуда забрал 7 – 8 тысяч рублей и передал в истребительный батальон. Помимо должности председателя Волисполкома Вади состоял бригадным милиционером и доверенным лицом. По профессии Александр Вади кузнец, при эстонской власти был добропорядочным гражданином, в политической деятельности начал принимать участие лишь при советской власти в 1940-41 годах.»
Допрос Александра Вади от 4 августа 1941 года:
«Я состоял в должности председателя Исполкома волости Пала с 7 февраля по 3 июля 1941 года. До этого назначения работал кузнецом и политикой не занимался. Предложение занять пост мне поступило от уездного Исполкома. Помимо руководителя волости я был действующим бригадным милиционером. В июне месяце 1941 года, числа не помню, в Пала приехали на грузовике незнакомые мне сотрудники НКВД. Они забрали меня с собой и повезли в д. Раатвере, где заявили, что у хуторянина Йоханнеса Мяссо должны быть различные ценности. После обыска чекисты сообщили Мяссо, что он подлежит высылке вглубь СССР. От Исполкома заявлений на Йоханнеса Мяссо не поступало и никаких данных на него никто не запрашивал. Жалобу на Мяссо написал его сосед Аугуст Куузе, на основании чего Мяссо и был выслан. Исполком к этому отношения не имел. Меня арестовали члены Омакайтсе 3 июля 1941 года, но 5 июля я был освобождён прибывшим в Пала истребительным батальоном. После этого дней 10 скрывался в лесу. За это время к работе приступил новый председатель Волисполкома Освальд Пеетс и временный секретарь, бывший налоговый инспектор из Калласте, Кютт. После угроз со стороны «истребителей» из Калласте спалить мой дом и убить жену с детьми и отца, я вышел из леса. Вначале меня держали под стражей, но затем назначили на должность помощника председателя Исполкома. Мой новый начальник,  Освальд Пеетс, приказал мне взломать  сейф в помещении поселковой управы, поскольку там были деньги, что-то около 3000 рублей. Всего Пеетс забрал с собой около 8 тысяч рублей, в том числе деньги потребкооператива и личные сбережения сосланного Йоханнеса Мяссо. После ухода коммунистов я передал новому старейшине 2000 рублей волостных денег. Я действительно выдал разрешение некоему Баланкову на свободное передвижение по волости, но сделал это по приказу своего начальника, к тому же я не знал, что вышеупомянутый Баланков  был командиром истребительного батальона.»
Из показаний жителя Пала Виллема Раямяэ (Villem Rajamäe)(1872):
« Я был волостным старейшиной до 1940 года и занял эту должность вновь 2 августа 1941 г.  Александер Вади передал мне 2002 рубля, пояснив, что это деньги потребкооператива, а волостную кассу всю забрал председатель Исполкома Освальд Пеетс и Аугуст Кукк, чьей должности я не знаю. Они вывезли всего около 10000 рублей. Я знаю Александра Вади с детства. Мне казалось, что ещё до установления советской власти он  поддерживал этот строй. Но особенно возрасли его симпатии к коммунистическим порядкам после назначения  на должность председателя Волисполкома. Он в разговоре постоянно использовал слово «пролетариат». После ареста со стороны Омакайтсе, он был через пару дней освобождён истребительным батальоном, поскольку бойцы Омакайтсе вынуждены были отступить в лес. Вади согласился вновь стать во главе волости и лично взломал сейф с деньгами, закрытый членами Омакайтсе перед уходом. По моему мнению Александра Вади нужно на длительное время интернировать.»
Протокол допроса Вольдемара Кубья (Voldemar Kubja)(1901):
« Я был участником восстания против советской власти в Пала 3 июля 1941 года. Тогда мы, действительно, арестовали Александра Вади, но он был освобождён по прибытии истребительного батальона из Тарту. Позднее я узнал, что Вади согласился вновь работать в Исполкоме. Мы посылали ему из леса сообщения, чтобы он эту должность не занимал, поскольку в противном случае нам придётся его арестовать как врага. Несмотря на это, Вади вступил в Исполком и тем самым встал на защиту советских порядков. Знаю, что Вади был сторонником коммунистов.»
Александр Вади был взят под стражу 2 августа 1941 года. 14 августа его этапировали в Калласте, где в то время находился временный лагерь для военнопленных и советских активистов. Здесь арестованный проведёт 4 дня. 18 августа его  переведут в Тарту (см. фото).

31 декабря 1941 года супруга Александра Вади, Розалия, обратиться в Политическую полицию со следующим письмом:
« Прошу сообщить мне о судьбе моего мужа, уроженца волости Пала, Вади Александра 1906 года рождения. Что с ним? Он находится в концлагере или уже мёртв? С надежной на исполнение просьбы Розалия Вади»
23 января 1942 года супруге устно сообщили, что Александр Вади был приговорён к расстрелу и казнён 19 января того же года. Такая вот история…



Из серии «Красногорские курьёзы»

Поддельный вексель…
Из обвинительного акта:
«13 декабря 1929 года житель посёлка Калласте Антон Степанович Захаров 1900 года рождения зарегистрировал в Алатскивском отделении «Юхисбанка» долговой вексель на сумму в 100 крон, выписанный на имя Фёдора Ноева, со сроком погашения 1 марта 1930 года. На обратной стороне векселя имелись передаточные подписи Фёдора Ноева и Якова Тюрикова. Однако, ни Тюриков ни Ноев эти подписи своими не признали и заявили, что они поставлены кем -то другим без их ведома…»
Предыстория этой финансовой аферы такова:
Где-то в начале декабря 1929 года житель Калласте Антон Захаров, попав в стеснённое материальное положение, одолжил у своего односельчанина Фёдора Ноева 100 крон сроком на два месяца. Сделка была заключена в Таллинне, где оба её участника находились на тот момент, и завизирована нотариусом. Захаров занимался скупкой и перепродажей рыбы и, по всей видимости, надеялся, что проблем с возвратом долга не будет. Однако, что-то пошло не так и он решил переоформить вексель на Якова Тюрикова, то есть переложить возврат своего долга на третье лицо. Ничего предосудительного в такой сделке не было бы, если бы не два «но»…
Во-первых, Тюриков должен был дать согласие на выплату чужого долга, а во-вторых скрепить это самое согласие  собственноручной подписью. Естественно, факт передачи долговых обязательств третьему лицу должен был подтвердить и сам заимодавец, в данном случае Фёдор Ноев. То есть на векселе, чтобы его акцептировал банк, должны были стоять две оригинальных подписи: Фёдора Ноева и Якова Тюрикова. Поскольку Тюриков выплачивать чужие долги, судя по всему, не планировал, то и передаточной подписи на долговой расписке не ставил. Каково же было его удивление, когда 5 марта 1930 почтальон доставил ему  грозное уведомление от таллиннского нотариуса, который сообщал, что срок оплаты долга прошёл, а вексель до сих пор не погашен. Естественно, в письме перечислялись все ужасные последствия, которые обрушатся на голову  заёмщика, если он не выполнит свои обязательства перед кредитором. Поскольку банк по ошибке завизировал передачу прав на вексель от Захарова к Тюрикову, нотариус, естественно, был поставлен об этом в известность. И когда срок погашения займа миновал, он начал действовать.  Не на шутку обеспокоенный Тюриков, прихватив письмо, отправился в полицию. Делу был дан официальный ход…
Антон Захаров, будучи взятым под стражу, вначале попытался выкрутиться.  Он признал подлинность долговой расписки, но заявил, что попросил своего знакомого, Якова Тюрикова, переписать вексель на себя, обещав со временем с ним рассчитаться. Тот, мол,  не возражал, в чём собственноручно и расписался. Однако почерковедческая экспертиза однозначно подтвердила, что подписи Ноева и Тюрикова поставлены одной и той же рукой, и это рука Захарова (см. фото).









Так выглядели подлинные подписи Фёдора Ноева и Якова Тюрикова, стребованные с них следователем...

Тогда наш герой, изобразив раскаяние, признался, что, действительно, сам расписался за Тюрикова, но… с его согласия. Мол, Тюриков обещал поставить подпись, но утром, когда нужно было нести вексель в банк, куда то уехал, поэтому я расписался за него. Поскольку по поводу подписи заимодавца, то есть Фёдора Ноева, у следствия также возникли сомнения, Антон Захаров, подумав, ещё раз подкорректировал свои показания:
« Где -то в середине декабря 1929 года я,  попав в затруднительное финансовое положение, попросил Тюрикова переписать вексель на себя. Тот не возражал. На следующий день он пришёл ко мне домой, где в это время находился также Фёдор Ноев и мой сосед Лупан Казаков.  Когда я передал Тюрикову вексель на подпись, тот посетовал, что забыл дома очки и сам расписаться не сможет. Поэтому он попросил меня расписаться за него. Присутствовавший при этом Фёдор Ноев свою подпись поставил собственноручно».
Как вы понимаете, ни Яков Тюриков, ни Фёдор Ноев, ни Лупан Казаков ничего подобного припомнить не смогли. Казаков сразу же заявил, что никогда с Ноевым и Тюриковым на квартире у Захарова не пересекался и разговоров о передаче векселя не слышал. Под грузом неопровержимых улик «махинатор» «сломался» и признал, что  расписался за Тюрикова и Ноева сам, причём сделал это без их на то согласия. Вначале вроде бы всё складывалось для Антона Захарова удачно, ведь в местном отделении Юхисбанка передачу векселя акцептировали, не заподозрив заёмщика в подделке подписей.  Но неужели мой односельчанин не понимал, что раз вексель завизирован у нотариуса, то обман рано или поздно раскроется. Может рассчитывал, что Тюриков не побежит в полицию, когда с него начнут требовать долг? Мол, придёт вначале ко мне, а я посетую на тяжёлое материальное положение, извинюсь, пообещаю как можно быстрее вернуть эти злосчастные 100 крон, и дело с концом. Сегодня о том, что на самом деле двигало «аферистом», мы можем только догадываться… Финансовые преступления в довоенной Эстонии карались весьма и весьма строго. За подделку передаточных подписей на долговой расписке мой односельчанин был приговорён 2 июня 1930 года Тарту-Выруским народным судом к 3 годам лишения свободы (см. фото).

Однако суд, не имея возможности снизить предусмотренный законом срок заключения, принял решение  обратится в Правительство республики с просьбой о смягчении наказания в порядке помилования. Привожу текст обращения полностью. По моему, его содержание  многое говорит как о беспросветной нужде «горе-махинатора», так и о  человечности тогдашних судей:
«Принимая во внимание тот факт, что Захаров ранее не судим, что у него  четверо несовершеннолетних детей и что на подделку векселя его толкнула крайняя  нужда, а также то, что трёхлетнее отсутствие родителя и кормильца ещё больше усугубит и без того тяжёлое материальное положение семьи, что в первую очередь скажется на маленьких детях, к тому же Захаров полностью признал себя виновным, что создаёт у суда впечатление о нём, как о человеке, который искренне раскаивается и в будущем будет избегать каких-либо правонарушений, к тому же приченённый его преступлением ущерб(100 крон) сравнительно невелик, суд находит возможным обратиться в правительство с просьбой о замене Захарову назначенного ему 3-летнего тюремного заключения в порядке помилования на один год лишения свободы, с учётом 80-и  дней предварительного заключения» (см. фото).
Правительство,  в лице его тогдашнего главы Отто Страндмана,  согласилось с доводами суда и снизило моему односельчанину  срок наказания с трёх лет до одного года пребывания за решёткой (см. фото).

Антон Степанович Захаров проживёт отпущенный судьбой срок и покинет этот мир в 1970-м году. Такая вот история...
Отто Страндман (см. фото), с чьей лёгкой руки герой этой истории увидел родных и близких уже через год после взятия под стражу, был крупным эстонским политиком. Он дважды  руководил правительством: с мая по ноябрь 1919 года и с июля 1929 по февраль 1931 г. Первый период его премьерства пришёлся на тяжелейшие месяцы Освободительной войны. Именно  Страндман  был инициатором введения в обращение эстонской кроны. По словам очевидцев этот человек отличался прямо-таки маниакальной бережливостью. После присоединения в 1940-м году Эстонии к СССР, подавляющее большинство бывшей политической элиты станет жертвами сталинского террора.  Отто Страндман видел, что происходит вокруг и не обольщался насчёт своей дальнейшей судьбы. 5 февраля 1941 года он покончил жизнь самоубийством (принял яд),  после того, как получил повестку на допрос в НКВД…


Из серии "Красногорские курьёзы"


Ассистент Политической полиции...
Всегда прискорбно  наблюдать, как жизнь человека катится под откос, особенно если  в этом падении не виноват никто, кроме самого оступившегося…
Карел Мяги (Karel Mägi) появился на свет в 1899 году. Закончил 2 класса Кокоровского министерского училища с весьма невыразительными результатами (директор этого учебного заведения Иван Картёжников в 1929 – 1933 годах руководил школой в Калласте, прим. автора) (см. фото).
Из-за тяжёлого материального положения семьи от дальнейшего образования пришлось отказаться.  В 1919 году молодой человек переезжает в Калласте, где имелась вакансия на местном узле связи. Ничем не примечательные будни поселкового почтальона продолжались до 1923 года, с перерывом на военную службу. Долг отечеству Карел Мяги отдавал в должности ротного писаря. По состоянию здоровья его комиссовали из армии раньше срока. Похоже, карьера почтмейстера не отвечала амбициям честолюбивого парня. В 1923 году Мяги переезжает в Тарту и поступает на полицейские курсы. По их окончании работает участковым в уездном центре. Однако, должность рядового констебля показалась 25-летнему блюстителю порядка недостаточно «крутой». Он явно метил выше и два года спустя подал заявление в структуру, которая в любом государстве овеяна ореолом секретности и могущества – Политическую полицию.  1 декабря 1924 года в Эстонии был подавлен коммунистический мятеж, поэтому работы у сотрудников спецслужб хватало. Особенно беспокоили местных «чекистов» умонастроения русскоязычных жителей Западного Причудья, а также каналы переброски в Россию скрывавшихся от ареста просоветских активистов. Поскольку Карл Мяги был родом из здешних мест и прекрасно говорил по- русски, его новым местом работы вновь стал Калласте. Здесь начинающий сотрудник элитной спецслужбы  и проведёт последующие 4 года в должности ассистента Политической полиции. В его обязанности входили  не только вербовка информаторов по эту сторону границы,  и но и «вылазки» на ту сторону озера. Сколько раз и с какой целью Мяги  бывал в России сказать не берусь, но пару раз он точно посещал территорию сопредельного государства, благо граница в те времена была ещё весьма «прозрачной». В общем, работа спорилась. У начальства наш герой также до поры до времени был на хорошем счету, если бы... не погубное пристрастие к алкоголю. Ладно, кабы пил «втихую», как делали многие его коллеги, но Мяги наровил «гульнуть» по полной и обязательно со скандалом. Добром это закончиться не могло, тем более для сотрудника столь серьёзной организации, как Политическая полиция…
Вечером 16 декабря 1927 года в зале тартуского ресторана «Автомат» было многолюдно. Среди посетителей можно было увидеть и Карела Мяги, который зашёл выпить пива со своим одноклассником Эльмаром Кырвом. Вероятно, пивом дело не ограничилось, поскольку вскоре «кооливеннад» начали во весь голос горланить какую-то песню, которая ко всему прочему была ещё и на русском языке. Сидевшие неподалёку студенты недоумённо переглядывались. Наконец, один  из них, некий Рихард Партс, сделал подвыпившим друзьям ироничное замечание. Мяги поднялся и двинулся в сторону сцены, чтобы попросить оркестр сыграть попурри из эстонских песен. Проходя мимо Партса он обозвал последнего «болваном». Студент, будучи также навеселе, не вынеся оскорбления, бросил в спину  обидчика… спичечный коробок. Ассистент политической полиции, не раздумывая, развернулся и врезал ему кулаком по физиономии. Далее в ход пошла «тяжёлая артиллерия»: Партс запустил в Мяги стулом, а тот ответил цветочным горшком. Собутыльники с трудом растащили дерущихся и вывели их в раздевалку. Те какое-то время ещё препирались, но затем студенты, прихватив своего вожака, ушли. Но Мяги никак не мог угомониться. Он вышел на середину зала, достал служебное удостоверения и объявил, что он сотрудник Политической полиции и сейчас будет проверять у всех документы (см. фото).
Кто-то из присутствующих заметил, что представителю такой солидной организации не пристало так напиваться и дебоширить. Другой добавил: « Шёл бы лучше коммунистов ловить, а не портил людям отдых.» Эти слова окончательно вывели Карела Мяги из себя. Он обозвал буфетчицу дурой, а пришедшему по вызову участковому сунул под нос «ксиву» и громогласно объявил: «Вы, полицейские, подчиняетесь мне. Даже если я пью, вы должны стоять рядом по стойке смирно и отдавать мне честь». Сын буфетчицы, молодой парень по имени Василий, помог блюстителям порядка вывести разошедшегося не на шутку «ассистента» на свежий воздух. Далее было обстоятельное разбирательство с допросами чуть ли не всех посетителей ресторана. В итоге Карелу Мяги его непосредственный начальник «выписал» 5 суток ареста и потребовал «больше так не делать».
(см. фото).


Надо признать, что какое-то время наш герой держался. Так, например, 24 февраля 1929 года в зале Калластеского просветительного общества ему крепко досталось от главы местного узла связи Эдуарда Пийри. Пийри когда-то был начальником Мяги, в бытность последнего рядовым почтальоном, и с тех пор питал к нему необъяснимую антипатию. Свою роль, конечно же, сыграл и алкоголь. Слово Карелу Мяги (его версию подтвердят многочисленные свидетели, прим. автора):
«По случаю годовшины независимости в Калласте проходил концерт, который организовали члены Кокоровского просветительного общества «Вамбола». Я, по заданию начальства, должен был присутствовать на мероприятии, поскольку в помещении могли проникнуть политически сомнительные личности и устроить провокацию. Дабы не привлекать внимания, я пристроился в тёмном углу зала возле печи. В это время на сцене играл оркестр. Начальник почты Пийри сидел за барабаном и бил по нему изо всей силы, не попадая в такт. Он был сильно пьян. Когда музыка смолкла, Пийри ткнул в мою сторону барабанной палочкой и громогласно объявил: «Смотрите все. Вот сидит дурак у печки. Посмотрите на его идиотское выражение лица. Уберите эту физиономию из зала!». Я не поддался на провокацию, хотя все уставились на меня и моё пребывание в зале перестало быть тайной. Уже за кулисами Пийри несколько раз пытался завязать со мной драку и продолжал словесно оскорблять. Местный констебль Трулль никак не реагировал на поведение почтальона и заявлял, что это, мол, не его дело. Трулль известный пьяница, а Пийри его собутыльник. Как-то калластеский констебль так напился, что не смог самостоятельно сойти на берег с парохода. Его спустили под руки местные жители. Потом оказалось, что полицейский  забыл на судне свою фуражку, которую ему вернули лишь на следующий день, когда пароход возвращался из Муствеэ обратно в Тарту. Жители Калласте  рассказывали, что участковый  потребовал от держателя ресторана Долгошева, чтобы тот приносил ему каждый вечер домой несколько бутылок пива. Когда Долгошев, выполнив просьбу,  заикнулся об оплате, Трулль заявил, что выносить алкоголь из ресторана запрещено законом, поэтому денег Долгошев не получит. Пусть, мол, радуется, что я его не оштрафовал. Против констебля настроены не только местные жители, но и пограничники, которых он позорит своими пьянками. На меня Трулль давно "точит зуб". При встрече требует, чтобы я отдавал ему честь. Я ему как-то сказал, что он не смеет мне приказывать, так-как не знает, кто я такой и в каком звании нахожусь. В Калласте я проработал в качестве ассистента Политической полиции 4 года и всегда отличался корректным и безупречным поведением…»
Но эта история оказалась чуть ли не единственной, где Карел Мяги повёл себя молодцом. В остальных же случаях…
8 ноября 1929 года его вновь задержала полиция. На сей раз за дебош прямо на Ратушной площади в Тарту возле дверей ресторана Новицкого. Когда на стол комиссара Политической полиции по Тартускому уезду положили очередной рапорт о проделках его подчинённого, терпению начальства пришёл конец. Мяги грозило увольнение по служебному несоответствию, поскольку за ним тянулся шлейф дисциплинарных взысканий. Но сердобольный «шеф» обратился в Департамент  полиции с просьбой дать непутёвому ассистенту возможность самому написать прошение об отставке по состоянию здоровья, которое, надо признать, у Карела Мяги, действительно, оставляло желать лучшего. Директор управления полиции не возражал, правда дал на раздумье всего один день. У нашего героя не было выбора, поскольку уволенному за правонарушения пенсия по болезни  не полагалась, а до старости было ещё далеко (см. фото).

Разрушив карьеру своими же руками, Мяги покатился по наклонной… Супруга Ида Мальм, с которой он сочетался браком в 1929 году, 4 года спустя подала на развод, не вынеся пьяных выходок мужа. В 1934 году, оказавшись почти на дне, Карел Августович пишет слёзное письмо в родную «контору», умоляя принять его обратно на службу. Сообщает, что со здоровьем полный порядок, как и со всем остальным… Не веря на слово, в Политполиции  навели справки о житье-бытье своего бывшего коллеги и ужаснулись  глубине его падения…
Из докладной записки на имя комиссара Политической полиции г. Тарту от 17 июля 1934 года:
« На основании собранных данных можно сделать вывод, что после ухода со службы и выхода на пенсию Карел Мяги вёл весьма неприглядный образ жизни. Из-за чрезмерного пристрастия к алкоголю у него часто возникали конфликты с законом. Он многократно наказывался за нарушение общественного порядка и словесное оскорбление представителей власти. Несмотря на то, что Мяги  чувствует себя вполне сносно и получает приличную пенсию, он имеет кучу долгов, поскольку, едва получив деньги, тут же их пропивает. После чего вновь просит взаймы, а когда никто не одалживает,  перебивается случайными заработками. Его постоянно преследуют кредиторы. Мяги избегает встреч с ними и выдумывает всякие комбинации, чтобы спасти от ареста судебными исполнителями свою пенсию. За время работы в страховых обществах «ОМА» и «ЕКА» у него неоднократно возникали финансовые конфликты с работодателями. Скрываясь от кредиторов и властей, Мяги не имеет постоянного места жительства, из-за чего суд несколько раз объявлял его в общереспубликанский розыск. Со съёмных квартир в Тарту он часто съезжал, не заплатив за проживание. В кругу своих знакомых Карел Мяги отзывается о полицейской службе  исключительно в негативном свете.»
Понятно, что при таком образе жизни о возврате на службу не могло быть и речи. Тем более, в Политическую полицию. Дальше всё было только хуже...
Карел Мяги скончался 30 апреля 1940 года в возрасте 40 лет. Думаю, пристрастие к «зелёному змию»  сыграло в столь ранней смерти далеко не последнюю роль. Такая вот невыдуманная история о взлёте и падении ассистента Политической полиции Карела Августовича Мяги.

На главную                                             Немного истории (продолжение)...